После развода. Осталась лишь ненависть - Алиса Верди

Слишком долго.

— Ты правда думаешь, что можешь меня задеть?

— А разве не получается?

Его взгляд становится острее.

— Ты стала слишком свободно обращаться с языком.

— А вы — слишком свободно входить туда, где вас не ждут. В офис, например. В субботу.

— Это мое здание.

— А это — моя суббота.

Он смотрит долго.

Слишком долго.

И что-то мелькает у него в глазах — раздражение? Желание? Воспоминание?

Неважно.

Он делает шаг ко мне, почти касаясь взглядом.

— А ты больше не та мямля, которую я запомнил. Остренькая такая штучка. Такой ты мне больше нравишься…

Он делает короткую паузу.

Его губы едва заметно дергаются, изгибаясь в опасной усмешке.

— Что думаешь о том, чтобы попробовать снова?

В его низком голосе внезапно проскальзывает бархатная хрипотца.

— Для начала — в постели?

Что?..

Да он… Да я…

Я уже открываю рот — то ли чтобы послать, то ли чтобы рассмеяться, но тут за моей спиной звучит:

— Мааама! Смотри, я нарисовал дом! Когда вырасту — буду строителем. Как папа!

— Мааама! Смотри! Я нарисовал дом! Когда вырасту — буду строителем. Как папа!

В этот момент весь воздух в комнате становится густым, как перед грозой.

Время словно замедляется.

Мне даже не нужно смотреть на Горана, чтобы понять — он застыл.

Он не дышит.

Он не моргает.

Но я все-таки поворачиваю голову.

И зря.

Потому что его лицо — это не маска. Это камень. Камень, в котором вот-вот пойдут трещины.

Он стоит абсолютно ровно, но маленькие детали выдают его сильнее любых слов.

Его пальцы.

Только что расслабленные, теперь медленно сжимаются в кулак. Не рывком, не резко, а будто он сам не верит, что не может удержать мышцы под контролем.

Его дыхание.

Чуть сбивается, словно холодный воздух попал в легкие.

Его глаза.

Темнеют. Не от злости, а от чего-то другого, странного.

Как будто внутри него кто-то выключил свет.

Он смотрит на Никиту и выглядит так, словно пытается вспомнить, как дышать.

Я чувствую, как кожа на затылке покрывается мурашками.

— …твой сын? — спрашивает он тихо.

Так тихо, что это больше похож на выдох.

Я с трудом сглатываю. Язык присох к небу.

— Да, — отвечаю я.

Это слово падает между нами, словно пудовая гиря.

Тишина такая, что я слышу стук своего сердца.

— Ой, я трубу забыл! — восклицает Никита и бежит обратно к столу.

Чувствую, как Горан медленно переводит взгляд на меня.

Смотрит долго, слишком долго.

— Сколько ему? — хрипло спрашивает он.

И вот здесь у меня перехватывает дыхание.

Видит ли он, как дрогнули мои ресницы?

Господи, лишь бы нет!

Я сглатываю.

Соберись, Яна!

Ох, только бы голос не дрогнул…

— В марте четыре будет, — говорю я буднично.

Это на полгода меньше его реального возраста.

Никита выглядит старше. Но многие ли мужчины поймут разницу?

Я буквально вижу, как он считает.

И я практически слышу, как что-то внутри Горана щелкает.

Не громко. Но отчетливо.

Повисает пауза, от которой хочется вжаться в стену.

Затем он медленно кивает.

Слишком медленно.

Словно пьяный, который пытается не дать себе покачнуться.

В его глазах что-то вспыхивает — злое, больное.

— Быстро… — сдавленно произносит он.

— Что быстро? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что услышу.

— Недолго же ты переживала после развода, — его голос будто намотан на стальную проволоку. — Полгода — и уже… утешилась.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо.

И хочется ударить.

Примерно поровну и того, и другого.

Бог мой, если бы он только знал…

Беру себя в руки.

— Не в монастырь же уходить, Горан, — говорю спокойно. — Жизнь на твоем уходе не остановилась.

Он зажмуривается на мгновение.

Словно я дала ему пощечину.

Только на мгновение, но достаточно, чтобы я увидела — мои слова ударили туда, куда нельзя.

Но я решаю, что этого мало. Почему бы не добить, верно? Он заслужил.

— К тому же… — я выдерживаю паузу, — ты сам советовал мне поскорее кого-нибудь найти. Ты ведь нашел. Ну… я и последовала примеру.

Он будто застывает.

Совсем.

Как если бы его на долю секунды выключили.

Проводит рукой по лицу — резко, словно вытирая что-то, чего там нет.

Опускает ладонь, смотрит на нее — коротко, как на чужую руку.

Отталкивает стул.

Делает шаг назад, но не уходит.

Стоит.

Никита между тем старательно дорисовывает трубу, чуть высунув кончик языка, не подозревая, что его появление вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Горан смотрит на него.

Смотрит так, что… не хочу даже пытаться расшифровывать, что значит его взгляд.

И вдруг он идет к его столу.

— Значит… — он наклоняет голову чуть вбок, а его голос звучит мягко, но неправильно мягко, будто чужой. — Значит, ты хочешь быть строителем?

— Да! — гордо отвечает Никита. — Как папа!

У Горана едва заметно дергается щека.

— Как папа, — повторяет он. — Хорошая профессия.

Он проглатывает слова, словно они царапают ему горло.

— Твоя мама, — он смотрит на меня снова, — любит строителей, да?

Я резко поворачиваюсь к нему.

Не смей!

Но сказать не успеваю.

— Да! Она же тоже дома строит! — радостно поясняет Никита.

Горан коротко, почти беззвучно смеется.

Но это не смех.

Это… не знаю… словно в нем что-то треснуло.

— Точно, — тихо говорит он. — Логично.

Он отступает на шаг, но не разворачивается.

— Значит… — продолжает он тихо, — она познакомилась с твоим папой… на работе?

Никита отвечает без тени сомнений:

— Да! На работе!

Горан закрывает глаза буквально на полсекунды.

Открывает.

И вот теперь я вижу боль.

Настоящую.

Чистую.

Острую.

Она мелькает.

Один миг.

Но мне хватает.

Он снова делает шаг… но уже назад, в сторону двери.

— Понятно, — произносит он тихо. — Все понятно.

Горан смотрит на меня.

Но этот взгляд не злой. Не яростный. Не обвиняющий.

Он… потерянный.

Настолько потерянный, что у меня на мгновение сжимается сердце.

Дурацкое чувство, за которое я на себя злюсь. Ведь я должна чувствовать только ненависть.

Он отводит взгляд первым.

Я открываю было рот — сама не знаю для чего.

Но он останавливает меня, поднимая ладонь.

— Не надо, — шепчет он. — Не сейчас.

И уходит.