В темном уголке сердца - Лисина Кони

Но, в конце концов, не может же постоянно идти дождь. После долгих уговоров и заверений Моники, что доктор Угрюмый дал добро — не дал, — мне все-таки удалось убедить ее позволить мне взять несколько смен в баре.

Обслуживать столики я, по понятным причинам, не могу, но идея мыть посуду, сидя на высоком табурете, ей понравилась достаточно, чтобы разрешить мне делать это три раза в неделю. Немного, но куда лучше, чем сидеть дома.

— Вот так. Еще раз.

Меня на мгновение отвлекает тепло его прикосновения, разливающееся по коже, когда он направляет мою лодыжку так, как ему нужно. Он не смотрит на меня и, кажется, не чувствует этой странной ноющей тесноты в груди, которая расползается каждый раз, когда его кожа касается моей. И снова становится легко утонуть в собственных мыслях.

Я думала, что возвращение к работе у Моники поможет мне вырулить жизнь обратно на рельсы, но пока это лишь напоминает, насколько я застряла.

Я правда стараюсь мыслить позитивно. Правда. Но это сложно, когда груз необходимости что-то делать со своей жизнью давит на плечи каждый день, каждую минуту бодрствования. У меня нет плана, и это сводит меня с ума.

Нет. Хватит себя жалеть. Мы больше так не делаем.

— Снова, — инструктирует доктор Симмонс.

Он, должно быть, замечает, что сегодня я мыслями где-то не здесь, потому что я клянусь — он рычит себе под нос, прежде чем теплая тяжесть его ладони опускается мне между лопаток. Его прикосновение мягкое, почти ласковое, и резко контрастирует с суровым выражением лица.

— Держи спину прямо.

Дрожь, пробежавшая сейчас по позвоночнику, никак не связана со звуком этого низкого баритона у самого уха. Совсем никак.

Я убеждаю себя, что его рука не задерживается на моей спине дольше необходимого, что мне просто мерещится, потому что я не в себе.

Когда он отступает на шаг и снова наблюдает за моей лодыжкой с безопасного расстояния, моя голова возвращается к своему любимому занятию — чрезмерному анализу.

Да, я пока не могу нормально двигаться, но голова у меня все еще на плечах и работает на полную. Я могла бы составить пошаговый план.

Может быть, в моем ближайшем будущем и нет балетной школы Норкасл, но в нем может быть… что-то другое.

— Хорошо. На сегодня достаточно.

Голос доктора Симмонса возвращает меня в реальность. Мы уже час делаем упражнения с резинкой, и хотя в начале недели я их ненавидела, теперь чувствую смирение.

Впервые за бог знает сколько времени я действительно ощущаю, как нога набирает силу. Я не должна удивляться, что он так хорошо делает свою работу, но, черт возьми, он настоящий волшебник.

Крошечная искра надежды снова вспыхивает в груди.

Я иду за ним к столу, почти не опираясь на костыли. Я все еще сомневаюсь, стоит ли полностью наступать на ногу, вдруг все испорчу, но понемногу возвращаю уверенность, расхаживая по студии туда-сюда.

Когда он садится в кресло и его сильные и, ладно, привлекательные черты искажает внезапная хмурость, в животе поселяется странное чувство. Только на этот раз оно никак не связано с моим маленьким, совсем не влюбленным интересом к нему.

Это не его обычное раздраженное без причины выражение. Это хмурый взгляд из серии «тебе не понравится то, что я сейчас скажу», и от него по коже бегут мурашки.

— Завтра в девять? — спрашиваю я, будто мы не встречались в одно и то же время последние три недели. Где-то глубоко внутри я знаю, что это жалкая попытка отвлечь его, чтобы он не сказал того, из-за чего нахмурился.

Не срабатывает.

— Присаживайтесь, мисс Стивенс. Пожалуйста.

Черт. Сглотнув, я не сажусь, а прислоняюсь к кушетке.

— Все в порядке? — мне почти страшно это спрашивать.

Он кладет большие ладони на стол, переплетает пальцы и начинает:

— Как вы знаете, мы прошли половину восстановительного периода, и в целом все выглядит нормально. Однако…

Я не готова. Совсем не готова.

Он делает задумчивое выражение лица, которое мне совсем не нравится, прежде чем продолжить:

— Вы упоминали, что в ближайшем будущем планировали попасть в профессиональную балетную труппу.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

— Да. — Планировала. До того, как все полетело к чертям.

Он снова кривит лицо так, что мне это совсем не нравится, и к горлу подкатывает желчь. Почти незаметно, но то, как он чуть отводит рот в сторону, бросается мне в глаза.

Он не из тех, кто ходит вокруг да около.

— Такой уровень нагрузки может оказаться слишком агрессивным для лодыжки, которая только что восстановилась после подобной травмы.

Он говорит не то, что, как мне кажется, он говорит.

Нет.

— С медицинской точки зрения разумнее избегать столь рискованных нагрузок как минимум в течение года. Желательно дольше.

Крошечная искра надежды с шипением гаснет в груди.

Умирает.

Исчезает.

Вот так.

Он ведь не… Он ведь не говорит…

— Что вы хотите сказать? — с трудом выдавливаю я сквозь густой туман в голове. Я, должно быть, неправильно поняла. Конечно.

— Вы сможете постепенно вернуться к балету. — Он внимательно смотрит на меня, будто боится, что я сейчас разрыдаюсь. Он не так уж и далек от истины. — В вашем случае этот процесс займет двенадцать месяцев или, как я говорил, немного дольше. Уже со следующей недели вы можете начать с простых, щадящих комбинаций, и мы посмотрим, как на это отреагирует лодыжка.

Вдох. Выдох. Я справлюсь. Я могу спокойно и по-взрослому поговорить о своем здоровье.

Я не расплачусь у него на глазах, черт возьми. Для слез у меня есть душ, где можно выплакаться за десять минут и закрыть тему до конца дня.

— Чтобы я правильно поняла, — начинаю я, облизывая губы, которые вдруг становятся сухими, как наждачка. Мне нужна вода. Мне нужен воздух. Мне нужно, чтобы последний месяц моей жизни просто исчез. — Я не могу танцевать целый год?

Его холодный взгляд на долю секунды скользит по моим губам, а потом снова возвращается к глазам.

— Нет, я этого не говорил. Вы можете постепенно возвращаться к занятиям, начиная со следующей недели. Но выступать на том же уровне, что и раньше — скажем, на уровне выпуска, — вы не сможете как минимум год. Для подстраховки я бы рекомендовал восемнадцать месяцев, а дальше посмотрим.

А дальше посмотрим.

Я сейчас потеряю сознание. Или меня вырвет. А может, и то и другое.

Я не знаю, как мне это