Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

— Ирина Александровна, звонили из управления, сказали, что жалоба с претензиями по поводу вашей работы отозвана.

Ох, слава богу!

— Спасибо, Олечка, — говорю я с облегчением.

Совесть замучила, Кузнецов? Не зря, значит, я тебе вчера мозг выносила.

В груди разливается что-то похожее на торжество. Не с той тягаться собрался.

После работы еду сразу домой. Хотела по пути заскочить к Татьяне, поделиться приятным известием, но чувствую себя выжатой как лимон. Всё-таки стресс даёт о себе знать.

Лизы ещё нет. Наверняка убежала на свиданье к Максиму. Конечно, кто сейчас слушает родителей. Может, это и правильно.

Кормлю кошку и иду в свою комнату. Ложусь на кровать, вытянув ноги. Пять минут покоя мне положены. Багира, наевшись, тут же укладывается ко мне на грудь и громко мурлычет. Её тёплое тело немного успокаивает. Я глажу её по чёрной шерсти, и она прикрывает глаза от удовольствия. Хорошо быть кошкой — не надо думать о жалобах, проверках, мужчинах, которые тридцать лет назад разбили тебе сердце. Есть только еда, сон и человек, который чешет за ушком.

Не замечаю, как проваливаюсь в дремоту. Устала.

Сквозь полусон слышу, что пришла Лиза. Надо встать, приготовить ужин.

Осторожно снимаю с себя Багиру — она недовольно открывает глаза, но не сопротивляется — и иду на кухню. Из комнаты Лизы доносятся какие-то звуки. Я прислушиваюсь и слышу всхлипы.

Дверь в комнату Лизы приоткрыта, я заглядываю.

Она сидит на кровати, обхватив колени руками, и её плечи трясутся. Слёзы текут по щекам, она даже не вытирает их.

— Лиз? — я вхожу, сажусь рядом. — Что случилось?

Она поднимает на меня красные, опухшие от слёз глаза. У меня сжимается сердце.

— Что случилось? — переспрашивает она гневно. — Мы поссорились с Максимом! Из-за вас! Из-за твоей войны с его отцом!

— Лиз, мы не…

— Не начинай, — она отодвигается от меня, как будто я заразная. — Мы поругались из-за твоей проверки и его жалобы. Я защищала тебя, он защищал своего отца. И теперь мы не разговариваем. Вы достали своими разборками! — кричит она, всхлипывая.

Я молчу. Моя девочка, мой саамы родной человек сейчас плачет, потому что мы с Сергеем не можем простить прошлое.

— Ты этого хотела? — продолжает она срывающимся голосом. — Ты хотела, чтобы мы расстались? Мы расстались. Теперь ты довольна?

— Я только хотела, чтобы ты не знала боли, — говорю я тихо. — Я хотела защитить тебя.

— От чего? От любви? — она усмехается сквозь слёзы. — От счастья? Потому что я могу быть с человеком, который меня любит, а ты не смогла?

Жёстко и неожиданно больно. Но она права.

Всё, что я творила последние недели, было продиктовано моей обидой на Сергея. Моей тридцатилетней болью, которую я не смогла отпустить. И гордостью, которая не позволяет первой выяснить, что тогда случилось.

— Лиз, — я протягиваю руку, но она снова отодвигается.

— Не трогай меня, — шипит она и выбегает из комнаты.

Хлопает дверью ванной. Через минуту я слышу, как течёт вода. Она включила душ, чтобы заглушить слёзы?

Я остаюсь сидеть на её кровати, обхватив голову руками. Багира приходит из моей комнаты, запрыгивает на кровать, начинает мурлыкать. Она чувствует, что я расстроена, и пытается утешить. Если бы это помогало!

Я сижу и думаю о том, что мы с Сергеем заигрались в войну. Я устроила проверку, он подал жалобу, я разозлилась. И так по кругу. А в центре этого круга — наши дети. Они любят друг друга, а мы эту любовь пытаемся убить. Потому что нам больно. Потому что мы не можем простить друг друга.

Что за эгоизм?

Я вспоминаю вчерашний день. Он стоял, скрестив руки на груди, и молча слушал, как я выплёскиваю на него свою ярость. Ни слова в ответ. Ни одного возражения. Только взгляд.

Спокойный, внимательный, без злобы или насмешки. Скорее… с интересом. Как будто ему нравилось смотреть на меня — злую и взбешённую.

Я усмехаюсь, представляя, как я выглядела в тот момент. Закрываю лицо руками — стыдно. И что на меня нашло? Я же умею контролировать эмоции. Не даром на работе меня считают «железной леди». А какому-то призраку из прошлого удалось меня вывести из себя. Старею?

Или он не так мне безразличен, как я пытаюсь себя убедить?

Пока мы пиши кофе, он так на меня смотрел! Пристально, как будто пытался заглянуть в душу. До сих пор помню, что от этого взгляда у меня кровь прилила к щекам. Я, наверное, покраснела. Как школьница на первом свидании.

Я открываю глаза, смотрю в окно. Багира все-таки забралась ко мне на колени и мурлычет, перебирает лапами.

Неужели он до сих пор что-то чувствует? Или мне просто этого хочется?

Я усмехаюсь своим мыслям. Какая глупость. Только сентиментальности мне сейчас не хватало!

Сейчас напридумываю себе, что он смотрел на меня с восторгом, а у меня от его взгляда учащённо билось сердце. Билось, конечно. Только от ярости.

— Дура, — говорю я себе.

Багира поднимает голову, смотрит на меня жёлтыми глазами. То ли подтверждая мои мысли, то ли спрашивая, с кем разговариваешь?

— С тобой, — отвечаю я. — Только ты меня и слушаешь.

Мысли переключаются на Лизу с Максимом. Дети реально страдают из-за нас. Надо что-то делать, как-то это остановить. Просто перестать воевать. Забыть об обиде и мести. Переступить через себя и свою гордость.

Я могу сделать первый шаг.

Я встаю, Багира недовольно спрыгивает на пол. Иду в ванную, где всё ещё течёт вода. Стучу в дверь.

— Лиз, открой.

— Уйди, — голос глухой, обиженный.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Открой, пожалуйста.

Слышу, что она выключает воду. Через минуту дверь открывается. Лиза стоит на пороге с красными глазами и опухшим носом. Сейчас она выглядит лет на пятнадцать — маленькая, беззащитная и такая несчастная, что у меня в горле сводит спазм.

— Что? — спрашивает она.

— Я