Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева

Мы прошли ещё немного, потом сели на скамейку у воды. Вокруг почти никого не было — только редкие люди с собаками, пара бегунов и мы. Словно город нарочно дал нам кусок тишины.

— Тебя отпустило? — спросил Максим спустя какое-то время.

Я знала, о чём он. Об Артёме. О боли. О том, что жило во мне всё это время как воспаление.

— Не до конца, — честно сказала я. — Но уже не болит так, чтобы мешало дышать.

Он кивнул.

— Это хорошо.

— А тебя что-нибудь держит?

— В смысле?

— Ну… бывшие. Невысказанное. Чувство вины. Всё это взрослое кладбище.

Максим усмехнулся.

— Нет. У меня давно никого не было.

— Почему?

Он посмотрел на воду. Тёмную. Медленную. Почти чёрную под вечерним небом.

— Потому что после смерти сестры я как-то… замолчал внутри. Работал. Жил. Существовал. Но без желания кого-то в себя впускать.

— А сейчас?

Он повернул ко мне голову. Очень медленно. И этого движения оказалось достаточно, чтобы у меня всё внутри снова сжалось.

— А сейчас ты.

Я не смогла сразу ответить. Потому что на такие слова хочется реагировать красиво. Женственно. С умом. А у меня в голове в этот момент было только:

Боже.

Он чуть придвинулся. Не резко. Не навязчиво. Просто ближе. И я не отодвинулась. Вот это, наверное, и было главным ответом.

— Можно? — спросил он тихо.

И, клянусь, эта его привычка спрашивать разрешение убивала меня сильнее любого напора. Потому что когда мужчина оставляет тебе право выбора, отказаться сложнее всего.

Я кивнула. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но он понял. Конечно, понял.

Максим коснулся моей щеки рукой так осторожно, как будто я была не живым человеком, а чем-то очень ценным и очень уязвимым. Пальцы у него были тёплые. Шершавые чуть-чуть. Настоящие.

А потом он поцеловал меня. Не жадно. Не резко. Не как мужчина, которому надо что-то доказать. А как человек, который действительно долго думал, можно ли, и теперь точно знает, что хочет именно этого. И я…

Господи.

Я просто растаяла.

Не сразу. Сначала испугалась. Сначала внутри всё задрожало от той самой памяти тела, которая после предательства делает даже нежность почти опасной. А потом вдруг поняла, что не боюсь. Что мне хорошо. Что поцелуй может не забирать, а возвращать.

Дыхание.

Тепло.

Женщину во мне.

Когда он отстранился, мы оба ещё несколько секунд молчали.Потому что ну что тут скажешь?

«Спасибо, я снова чувствую лицо»?

«Надо же, вы не врёте губами»?

«Господи, можно я теперь ещё пять минут просто посижу и не буду взрослой»?

— Ну, — выдохнул Максим, — вроде живы.

Я нервно рассмеялась.

— Не уверена. Возможно, я частично умерла и переродилась в дурочку.

— Мне нравится эта версия тебя.

— А мне страшно.

— Я знаю.

Я посмотрела на него.

— Откуда?

— У тебя после поцелуя глаза стали как у человека, который одновременно счастлив и готов бежать в лес.

— Точная диагностика.

— Профессиональное.

Я закрыла лицо ладонями.

— Господи, Максим. Я правда не знаю, что с этим делать.

Он отвёл мои руки от лица. Мягко.

— Ничего не делать. Просто быть. Понемногу.

— А если я сорвусь?

— Тогда я поймаю.

— А если испугаюсь?

— Тогда подожду.

И вот на этих словах у меня внутри окончательно что-то разломалось. Не в плохом смысле. Скорее — треснула старая броня, под которой уже не помещалось всё живое. Я сама потянулась к нему. Поцеловала. Уже без разрешения. И это было, наверное, лучшим ответом, который я могла дать.

Глава 19

Глава 19

Если после хорошего поцелуя женщина наутро не выглядит немного безумной, значит, поцелуй был так себе. Я выглядела прекрасно. То есть безумно. Стояла на кухне, улыбалась чайнику, забывала, зачем вообще открыла холодильник, и дважды положила сахар в кофе, хотя никогда так не делаю, потому что считаю сладкий кофе признаком внутреннего краха.

— Мам, — сказала Вика, глядя на меня поверх тарелки с омлетом. — Ты меня пугаешь.

— Чем?

— Лицом.

— У меня нормальное лицо.

— Нет. У тебя лицо женщины, которую вчера либо повысили, либо качественно поцеловали.

Я подавилась кофе. Егор оживился:

— А кто поцеловал?

— Никто! — слишком быстро ответила я.

Вика медленно кивнула.

— Конечно. И поэтому ты утром гладила Гуся и называла его «мой хороший мальчик» голосом, которым обычно говорят в рекламе духов.

— Я всегда так с ним говорю.

— Нет. Обычно ты говоришь: «Перестань жрать носок, животное».

Ненавижу наблюдательных детей. Особенно если они мои. Я поставила кружку на стол и попыталась вернуть лицу осмысленное взрослое выражение. Не получилось. Потому что память тела — штука коварная. Оно ещё хранило его тепло на губах. Его ладонь на моей щеке. И ту страшно простую, мужскую надёжность, с которой Максим сказал: «Тогда я поймаю».

Боже.

Вот даже в мыслях это звучало так, что хотелось либо плакать, либо заново краситься.

— Так, — сказала я резко, чтобы спасти остатки достоинства. — Мы сейчас закончим завтрак и будем жить обычную жизнь.

— Это та, где ты не смотришь каждые две минуты в телефон? — уточнила Вика.

Я медленно повернула к ней голову.

— Я тебя не рожала. Ты просто появилась, чтобы испытать мои нервы.

— Тоже версия.

Телефон, конечно, лежал рядом. И да — я уже несколько раз на него смотрела. Но не потому, что ждала сообщения. Просто… ладно, ждала. Хоть какого-нибудь. Небольшого. Нормального. Не «я сойду с ума без тебя», упаси бог, а что-то в духе: «Доброе утро. Ты жива?» Что угодно. Лишь бы подтвердить: вечер мне не приснился.

И как только я это подумала, телефон дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране высветилось: Максим:

«Доброе утро. Ты жива?»

Я уставилась на сообщение так, будто вселенная только что подслушала мои мысли и решила больше не притворяться приличной.

— Всё, — сказала Вика. — Я выхожу из этой комнаты. Дальше начинается контент не для подростков.

— Ты вообще-то сама этот контент производишь.

— Нет, мам. Я только фиксирую. Производишь ты.

Она ушла. Егор доел омлет и тоже слез со стула.

— Мам?

— Что?

— Если ты влюбишься, ты всё равно меня любить будешь?

На секунду у