Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Я видела, как тебя эта новость не растрогала, а выбесила. Как ты даже не попытался это спрятать. Ни смягчить, ни подобрать слова. И в тот момент… – голос на секунду срывается, – в тот момент во мне что-то сломалось. Потому что я сидела с этим дурацким тестом, с сердцем в пятках и надеждой, а ты смотрел на меня, как на проблему, которая внезапно свалилась на твою голову.

Прикрываю глаза и качаю головой, чувствуя, как всё-таки одна, упрямая, слеза выскальзывает и скатывается по щеке. Не от жалости к себе, а от того, как ясно всё вспоминается.

– Понимаю, – выдыхаю. – По-человечески это… нормально. Бояться. Думать о рисках. Любой нормальный мужик, наверное, так и отреагировал бы. Но мне было… адски больно. Потому что я уже жила в другой реальности. В той, где у нас будет ребёнок, где мы с тобой не просто муж и жена, а родители. Я уже мысленно выбирала имя, представляла, как ты его держишь на руках, как мы втроём. А ты этой картинке даже шанса не дал. Сразу рубанул, как ты это умеешь.

Медленно провожу пальцами по щеке, стирая след слезы.

– Я слышала каждое твоё «тебе нельзя», «я не выдержу, если тебя потеряю», «я не позволю тебе рисковать». Скорее всего это звучало как забота, как любовь, я понимаю. Но чувствовалось это иначе. Будто ты меня уже хоронишь авансом. Будто смотришь не на живого человека, который хочет жить и любить, а на потенциальный труп. И ребёнка заодно туда же. Как будто нас двоих уже нет никаких шансов на жизнь.

Опускаю взгляд на стол, провожу пальцем по деревянной крошечной царапине.

– Я ходила по врачам одна, – произношу еле слышно. – Сдавала анализы, лежала под датчиками, слушала этот их бесконечный писк, пила таблетки по расписанию, жила по часам и продолжала надеяться. Верить. В ребёнка, в нас, в чудо, во что угодно. Лишь бы не в то, что всё кончится плохо. И во всём этом я была одна, Гордей. Ты просто… оставил меня копошиться в этом аду самой. Не потому что ненавидел – нет. Просто отодвинул. Как опасную зону, в которую лучше не заходить. И знаешь, что самое страшное? – я криво усмехаюсь. – Я тогда на тебя даже толком не сердилась. Я объясняла твоё отсутствие тем, что тебе тяжело, что ты тоже боишься. Сидела под кабинетами, ждала своей очереди, слушала кардиологов, которые говорили сухими голосами: «Беременность вам крайне нежелательна, вы рискуете собственной жизнью». Слушала акушеров, которые смотрели на меня, как на сумасшедшую: «Девушка, вы с таким диагнозом… о чем вы вообще думаете?» Приходила домой после всех этих очередей, садилась напротив тебя за стол… и понимала, что мы разговариваем на разных языках. Я о том, как держусь за каждую неделю. Как считаю дни до следующего осмотра. Как радуюсь тому, что ребёнок развивается как положено. А ты о том, как надо не рисковать и идти на аборт, пока не поздно.

Лицо Гордея становится ещё жёстче, будто каменеет.

– Ты ни разу не сказал: «Я люблю тебя и хочу этого ребёнка», – произношу уже почти шёпотом. – Ни одного раза. Ты всё время говорил: «Я хочу, чтобы ты была жива». Будто эти две вещи нельзя было хотеть одновременно. Будто если появляется наш ребёнок, то я автоматически должна умереть.

Прикусываю губу, чтобы не скатиться в рыдания.

– Я не говорю, что ты был неправ, – качаю головой. – Ты имел право так бояться за меня. Имел право думать, что лучше потерять беременность, чем потерять меня. Головой я это понимаю. Но внутри… всё было по-другому. Я чувствовала, что если сделаю аборт, то уже никогда себе этого не прощу.

Поднимаю на него глаза.

– Я всё равно решила рожать. Ни смотря ни на что. Пусть эгоистично, но мне было уже все равно бросишь ты мня, примешь ли ты его или нет, но я собиралась идти до конца. И чем больше времени проходило, тем дальше ты становился. Вроде рядом, физически, а… будто за стеклом. И на фоне этого всего, я случайно узнаю про Нику. Мне посторонний человек сбрасывает твое фото с розовым свертком. Ты даже не представляешь что я почувствовала в тот момент, какой это был удар для меня. Я и мой малыш не нужны, а какая-то девка и нагулянный ребенок нужны и они есть у тебя за моей спиной...

Гордей напрягается.

– Я же тогда дала тебе шанс объясниться. Не устроила сцену, не сорвалась сразу. Я позвонила. Просто, по-человечески, спросить. И что ты сказал? На службе. Спокойно так, уверенно.

Горько усмехаюсь:

– Мало того что нагло врал, так ещё и, как выяснилось, собирался с ней недельку провести. А мне вешал лапшу на уши про работу, усталость. И это же явно была не первая ваша встреча. И меня просто… сорвало, – признаюсь. – В одну секунду всё, о чём мы с тобой спорили до этого, все твои лекции про нельзя рожать, «я тебя потеряю», – всё это перевернулось. Я больше не могла и не хотела ни видеть тебя, ни слышать. Я тогда, правда, решила: раз ты так боишься за свою жизнь без меня, я просто исполню твоё желание. Исчезну. Чтобы ты жил спокойно, без меня, без этого ребёнка. С того момента для меня всё стало выглядеть по-другому.

Обнимаю себя руками:

– Ты ничего мне не объяснил. Ни до, ни после. Ни намёка, ни звонка, ни: «Варя, мне нужно кое-что тебе рассказать». Ни «потом всё объясню», ни даже жалкого: «мы поговорим, когда вернусь». Ничего. Ты просто продолжал жить параллельной жизнью. Для меня это выглядело именно так: ты со своей новой любовью и вашей дочерью. А официальная жена, которая носит твоего сына, тебе не нужна.

Я смотрю на него пристально, не отводя взгляда:

– И сейчас ты можешь сколько угодно говорить, что я сама не спросила, что надо было поговорить. Но ты сам хоть раз попытался поговорить со мной? Не на повышенных тонах, не приказами, а объяснить? Ты выбрал всё решать в своей голове. Я тоже. Мы оба в этом хороши. Только ты тогда сделал вид, что у тебя своя жизнь. А я сделала вид, что у меня своя. И что ты в неё больше не входишь.

Гордей открывает рот, но я поднимаю