Осень подарила мне тебя - Шарлотта Эйзинбург

— Сколько? — срывается у меня вопрос, от которого тут же становится тошно.

Васильев усмехается.

— Пять тысяч за химчистку.

У меня в кошельке тысяча рублей до конца недели. Ком в горле растет с каждой секундой.

— Вам заняться больше не чем? — раздается спокойный, знакомый голос.

Мы все разом поворачиваемся. Глеб Николаевич стоит в нескольких шагах, держа в руках бумажный стаканчик с кофе. Он не выглядит сердитым. Его выражение лица — такое же, как на лекции: аналитическое, немного отстраненное.

— Глеб Николаевич, это не ваше дело... — начинает Васильев, но тут же умолкает под взглядом преподавателя.

— Во-первых, студент Васильев, это моё дело, когда в учебном заведении занимаются откровенным вымогательством, — говорит Глеб ровным тоном, подходя ближе. — Во-вторых, стоимость блузки, не является основанием для компенсации, если инцидент был случайным и спровоцирован вашими же оскорблениями. Я всё слышал.

Васильев открывает и закрывает рот в поисках нужных слов.

— А в-третьих, — Глеб делает паузу и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, по испачканной футболке, по скромному пирожку на тарелке. — В-третьих, Есения, вам не за что извиняться. И уж тем более — платить.

Он переводит взгляд на Васильева.

— Я предлагаю вам и вашим друзьям удалиться. И если я ещё раз услышу что-то подобное, мы решим этот вопрос на уровне ректората. С понятными последствиями для вашего дальнейшего обучения. Я доступно объяснил?

Васильев, не говоря ни слова, кивает и, бросив на меня злобный взгляд, отступает вместе со своей свитой.

Глеб Николаевич переводит на меня взгляд.

— Не позволяйте никому так с вами общаться, — говорит серьёзным тоном. — Вы этого не заслужили.

Он разворачивается и уходит, оставив меня с перехваченным дыханием и Олей, которая тихо ахает.

— Боже... — выдыхает она. — Он тебя... защитил.

— Двойной американо с собой, — бросает молодой человек, не отвлекаясь от своего телефона.

Быстро пробиваю на кассе заказ и принимаюсь готовить кофе. Автоматические движения: промыть группу, вставить холдер, нажать кнопку. Горячая струя тёмного напитка наполняет стаканчик. Я протягиваю его клиенту. Он берет, даже не взглянув, и тут же отдергивает пальцы.

— Чёрт! — его лицо искажается брезгливой гримасой. — Горячо!

— Простите, я... — я тянусь за бумажным стаканчиком-дублером, чтобы переложить его, но он уже с силой швыряет первый стаканчик в мусорное ведро.

— Новый сделай, и быстрее, я опаздываю! — огрызается он.

Я молча готовлю новый, стараясь дышать глубже. «Просто рабочий момент. Всякое бывает». Но внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Как по злому року, из кабинета появляется администратор Марина.

— Ясь, можно на пару минут? — она кивает в сторону небольшого закутка за стойкой.

Спешно отдаю новый кофе клиенту и иду за администратором уже предчувствуя что-то неладное.

Марина скрещивает руки на груди:

— Вчера на тебя поступила жалоба. От клиентки. Говорит, что ты продала ей холодный капучино.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Марина, она... она даже не попросила переделать. Взяла стакан, сделала глоток прямо у стойки, сказала «холодная гадость», бросила его в мою сторону и ушла. Я даже не успела ничего предложить...

— Яся, клиенты бывают разные, — вздыхает Марина. — Но они платят деньги. И их слово — закон. Ты стала часто отвлекаться, витать в облаках. Если жалобы повторятся, руководство заставит выписать тебе штраф. Я не смогу ничего поделать.

В груди неприятно колит и желудок скручивается в тугой узел от нервов. Только штрафов мне сейчас не хватало. Мой и без того тощий кошелек сжимается до размеров игольного ушка.

— Я поняла, — выдавливаю, чувствуя, как подступают слезы. — Больше такого не повторится.

Возвращаюсь за стойку и беру в руки керамическую кружку с недопитым чаем. Внутри всё неприятно сжимается от невысказанных эмоций, от внутренней боли и усталости.

Мои пальцы сдавливают кружку с такой силой, будто хотят раздавить в порошок весь этот день, всю эту несправедливость.

И вдруг — резкий, сухой хруст.

Я с ужасом смотрю на две половинки кружки в своих ладонях. А потом чувствую острую, режущую боль. По внутренней стороне ладони, от большого пальца к запястью, зияет неглубокий, но длинный порез, из которого густо сочится алая кровь.

— Ой! — только и выдыхаю я.

Схватив со стойки бумажные салфетки, я кидаюсь в служебный туалет, прижимая их к ране. Дверь щелкает, и я, наконец, остаюсь одна в тесной, освещенной холодной лампой кабинке.

Прислонившись лбом к прохладной двери, я отнимаю окровавленную салфетку. Кровь течет обильно, смешиваясь с пылью и слезами, которые, наконец, льются из глаз. Я не могу сдержаться. Это не просто физическая боль. Это боль от безысходности.

Всё против меня. Одногруппники, злые клиенты, строгий админ, болезнь сестры, мамино горе, вечная нехватка денег... Кажется, весь мир ополчился на меня одну. Я плачу тихо, без рыданий, давясь солеными слезами и смахивая их тыльной стороной не пораненной руке. Я так устала быть сильной. Так хочется, чтобы кто-то взял и просто прижал к себе, сказав, что всё будет хорошо.

Через несколько минут я выдыхаю, смываю с лица следы слёз и крови. В аптечке нахожу пластырь и стерильный бинт. Неумело, но туго заматываю ладонь. Боль стихает, сменяясь тупой, пульсирующей тяжестью. Я смотрю на свое отражение в зеркале: заплаканные глаза, бледное лицо, перевязанная рука. Жалкое зрелище.

Выйдя за стойку, я снова становлюсь бариста Ясей. Клиенты идут один за другим. Я готовлю кофе, улыбаюсь, беру деньги. Но внутри — пустота.

В редкие минуты затишья я достаю из-под стойки свой блокнот и карандаш. Правая рука плохо слушается, линии выходят кривыми, дрожащими. Но я упрямо вожу грифелем по бумаге. Рисую большое окно. А за ним — осенний парк. Желтые листья, серое небо, пустые скамейки. Пейзаж одиночества и тишины. Того, о чем я так отчаянно мечтаю. Просто посидеть на скамейке одной, без мыслей о долгах, работе и болезнях. Ничего не делать. Просто смотреть, как падают листья.

Я так углубляюсь в рисунок, что не замечаю, как в кофейню входит новый посетитель. Его тень снова падает на мой блокнот, как сегодня в аудитории.

— Опять рисуешь? — слышу мягкий голос Глеба Николаевича и смущённо поднимаю на него глаза.

Инстинктивно прикрываю рукой свой рисунок в блокноте и быстро хлопаю длинными ресницами.

— Простите, — выдавливаю из себя.

— Тебе не за что извиняться, — уголки его губ приподнимаются в улыбке. — Даже по такому быстрому наброску, видно руку. Настоящий талант не спрятать.

От его слов по телу разливается тепло, противостоящее ледяному комку обиды внутри.