Веселые и яркие - Али Розен

В этот момент мои сёстры, Сара и Нина, их мужья и дети вваливаются в дом, громко болтая, будто постучать и поздороваться — это слишком сложно.

— А ты кто? — спрашивает мой племянник Итан, глядя на Кэла из-под толстых оправ.

Все внезапно замечают нового мужчину в комнате и синхронно оборачиваются. Это даже смешно, потому что вся семья Броди низкая. И сейчас они выглядят как лилипуты, ждущие, пока Дороти объяснит, что она делает в стране Оз.

Но Кэла это не смущает.

— Я Кэл. Парень твоей тёти. Ты, наверное, Итан, сын Сары и Джереми?

У Сары и Нины чуть шеи не ломаются, когда они резко оборачиваются на меня. Мне так хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Больше всего меня поражает, что Кэл запомнил все имена, которые я ему наговорила.

— О, ты же Кэл Дюран из Джайентс, — говорит муж Сары, Джереми, стукнувшись с ним кулаками. — Сочувствую из-за твоего колена, чувак. Хочешь пива? — Он хватает Кэла под локоть и утаскивает на кухню.

Кажется, всё идёт куда проще, чем я думала.

Все идут за ними, потому что в этом доме больше никуда никто не ходит. Уже начинается хаос. Мои три племянницы ругаются и играют в «щекоточного монстра». Итан — которому в десять лет уже пора бы прекратить — тянет ко мне руки, пока я его не поднимаю. Мои сёстры, жена Нины Дженни и мама громко спорят о новой идее Нины открыть бизнес по продаже специй.

— Ну кому нужна целая банка тмина? А что если продавать по одному унцию? — Дженни и мама против, Сара за. Меня никто не спрашивает. Хоть я и работаю в сфере продажи еды — всем всё равно.

Я усаживаю Итана на высокий стул у огромной кухонной стойки и придвигаю тарелку с сырами. Мы вдвоём тихонько жуём, два интроверта среди этого сверхзвукового хаоса.

Кэла прижал Джереми разговаривать о футболе, но каждые пару минут его глаза находят мои — будто спасательный круг в море, где я обычно тону.

— Так, леди и микробы! — хлопает папа, пытаясь собрать внимание всех.

— Вообще-то, знаешь, это может быть обидно — называть нас микробами, — говорит моя маленькая племянница Кара.

— В этом сценарии ты — леди, — отвечает папа очень серьёзно.

— А мы, мальчики, микробы, — шепчет Кэл Каре, и она хихикает.

— Ужин готов, — продолжает папа. — Брит сделал я, так что заранее извиняюсь. Но латкес я купил лично, так что они должны быть нормальными.

Он поднимает картофельные оладьи, которые ему запретили готовить, потому что он реально ужасный повар, и ставит их рядом с суховатым бритом.

Все набирают еду. Когда я беру несколько латкес, папа щедро кладёт мне сверху яблочное пюре и сметану, будто я сама не справлюсь.

Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись друг к другу, как всегда, когда за столом на десять человек сидит двенадцать. Его нога касается моей — тёплая, уверенная — и я чувствую, как учащается пульс.

— Итак, Кэл, — говорит папа, обращаясь к моему ненастоящему парню. — Что ты знаешь о Хануке?

— О. — Кэл удивительно уверенный. — Это праздник победы Маккавеев, маленькой группы, которая выступила против огромной армии, пытавшейся запретить иудаизм. Когда они вернули свой храм, масла было только на одну ночь, но оно горело восемь. Поэтому Ханука длится восемь дней.

Он бросает взгляд на меня, чуть приподнимает бровь, уголки губ в хитрой улыбке — как щенок, который ждёт похвалы. Я понимаю, что мне не стоит находить это таким сексуальным — парень просто пять минут погуглил. Но то, как он гордится, что справляется… это чертовски мило. Я незаметно показываю ему большой палец под столом.

— Абсолютно верно, — говорит папа. — Вообще почти любой еврейский праздник можно описать так: нас пытались убить, мы каким-то образом выжили, и теперь пора есть.

И он снова хлопает, будто мы все ждали разрешения, а не пытались понять, как бы аккуратнее избежать его еды.

Хаос возобновляется. Все говорят одновременно, осторожно ковыряя брит.

Странно смотреть на свою семью, понимая, что теперь всё это впервые проходит через чужой взгляд. Как мило, что Кэлу нравятся мои племянники. Как приятно слышать, что он смеётся над папиными сухими шуточками.

Но ещё удивительнее наблюдать, как он реагирует на пренебрежение, к которому я привыкла. Когда мама впервые упоминает мои «маленькие закусочки», глаза Кэла округляются. Когда она спрашивает, где живут его родители — недалеко — и отвечает «Как мило», он морщит нос. Но самое потрясающее — как всё сильнее напрягается его челюсть каждый раз, когда меня перебивают.

Я-то привыкла. Но через полчаса я начинаю думать, что у него может пойти пар из ушей.

— Пойдёшь за добавкой? — спрашивает Кэл, вставая.

— Серьёзно? — бормочу я, глядя на разгромленные миски с латкес и салатом и полную тарелку брита. Он берёт меня за руку и без усилия поднимает на ноги.

— Я раньше не вполне понимал, что ты имела в виду, — шепчет он, кладя себе ещё кусок брита. Я качаю головой, не позволяя добавлять мне. — Но да, твоя семья точно считает тебя двенадцатилетней.

Я тихо фыркаю от смеха, стараясь не громко — хотя переживать не стоит, меня всё равно никто не замечает.

— Хочешь, я… ну не знаю… скажу им что-нибудь? Когда они так делают?

У меня теплеет в груди.

— Спасибо, правда. Но не надо. То, что ты видишь — уже достаточно.

— Но я же ничего не делаю, — искренне возмущается он. И мне приходится напомнить себе, что это не про меня — Кэл просто парень, который привык защищать своих.

— Приятно, когда хоть кто-то замечает, — признаю я. Он сжимает моё плечо, и мы возвращаемся за стол.

Вечер продолжается, и Кэл очаровывает всех так легко, как я никогда не смогла бы. Папа раз пятнадцать повторяет, как рад, что Кэлу так понравился брит, что он попросил добавки. Дети визжат, играя с ним в дрейдл и умирая со смеху, когда он притворяется, что расстраивается, потеряв все свои гельт — шоколадные монетки.

Мне стыдно осознавать, что он очаровывает и меня. В какой-то момент он приносит мне кусок выдержанной гауды — той самой, которую я почти полностью съела с маминой сырной тарелки.

— Это зачем? — спрашиваю я.

— Ты, кажется, любишь, — пожимает он плечами и возвращается к игре.

Он принёс мне сыр?!

Мне нужно придумать себе мантру, чтобы напоминать,