Веселые и яркие - Али Розен

Но мой влюблённый ступор достигает пика, когда мы начинаем убирать со стола, и вдруг Кэл, сияя, произносит:

— Шеллс!

Он заметил черепаху моей мамы в аквариуме — и радость на его лице только от того, что он вспомнил историю про неё, — меня буквально расплавляет. Он такой хороший, он радуется таким мелочам…

Когда я провожаю его к двери, я не могу не обнять его.

— Спасибо, — бормочу, прижимаясь к его тёплому телу, не желая отпускать. И радуюсь, что, кажется, он тоже не хочет.

— Я боялась, что это была совершенно безумная идея с той минуты, как уехала из аэропорта, — признаюсь. — Но вечер вышел удивительно классным. Ты сделал этот вечер классным.

У него мягкая улыбка, расслабленные плечи, взгляд ещё тёплый от вина и смеха.

— Мне тоже понравилось, — говорит он.

Только тут я понимаю, что мы впервые одни. Воздух становится плотнее. Мы смотрим друг другу в глаза, и вопрос — что это между нами? — висит прямо в воздухе. Моё тело напрягается, когда он наклоняется ко мне, и секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя никто нас не видит.

Но, видно, я неправильно поняла. Он всего лишь убирает маленький локон с моего лица, слегка касаясь моей кожи — и это зажигает меня, как спичку.

— Спасибо, что пригласила, — говорит он окончательно. — Увидимся завтра

Следующие пять ночей никак не помогают мне избавиться от влюблённости.

Моя семья буквально сразу становится с Кэлом панибратской, стоит ему каждый вечер переступить порог, и он, кажется, не против — позволяет им тянуть его, куда вздумается.

Он помогает учить моего папу правильно мариновать мясо. Слушает, как Нина и Дженни жалуются на бамбук, который захватывает их сад. Моя мама втягивает его в чистку картошки для латкес, которые она решила, что я буду делать сама, когда ей надоели покупные. Итан и девочки даже разрешают ему зажечь ханукию¹ в одну из ночей — хотя раньше никому такого не позволяли, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы делать это самим.

Но ночь за ночью он никогда не увлекается настолько, чтобы забыть быть внимательным ко мне: постоянно поглядывает, проверяет, всё ли со мной нормально, и без слов сочувствует, когда кто-то говорит что-нибудь неуместное.

И он каким-то образом всегда находит подходящий момент, чтобы протянуть мне кусочек сыра. И это, если честно, может быть самым романтичным, что со мной когда-либо делали.

А мой мозг всё ещё цепляется за то, как его рука коснулась моих волос в первую ночь, когда он заправил прядь за ухо. Я мысленно умоляю его сделать это снова каждый раз, когда провожаю его к двери после вечера. Его взгляд остаётся на мне, и я почти уверена, что он тоже прокручивает это в голове. Но он так больше и не сделал.

И пять ночей подряд проживать это «почти» только усиливает моё желание.

Поэтому я рада, что на седьмую ночь Хануки мы выбираемся из дома. Мы идём на Мэрион-сквер — площадь, обсаженную пальмами, где проводят фестивали еды, фермерский рынок и разные арт-ярмарки. Я всегда чувствую лёгкую ностальгию, проходя мимо бывшей библиотеки на углу, которая теперь, как и всё в Чарлстоне в последнее время, стала роскошным отелем. Но сегодня парк украшен для «Хануки в Сквере» — ежегодного фестиваля с едой, играми, батутами, речами, музыкой и толпой людей, которые просто стоят и болтают.

Когда мы приходим, моя младшая племянница Кара первой замечает Кэла и сразу подбегает, умоляя посадить её на плечи. Его постоянная тёплая улыбка моментально растапливает напряжение, которое копилось у меня весь день: я провела последние пять часов по телефону, выясняя, куда делись наши недоставленные утром поставки.

— Как прошёл твой день? — спрашивает он, подходя с повисшей на нём шестилеткой, которая хохочет. Сзади Сара спорит со своими двумя подростками, но Кэл как будто блокирует весь этот шум просто фактом своего присутствия.

— Раздражающе, — признаюсь я и рассказываю ему о задержках, которые перевернули мне весь день. Он слушает внимательно, не перебивает. Но, конечно, моя семья перебивает.

— Да не переживай ты, — говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она такая же мелочь, как спор её детей.

Обычно я бы промолчала. Но что-то в том, как быстро на его лице появляется неодобрение, заставляет меня не проглатывать всё подряд.

— О боже, спасибо, — сухо отвечаю. — Передам это нашему операционному директору.

Я хватаю Кэла за руку и иду к шатру, пока он тихо хихикает позади. Я тяну его в очередь за совершенством, похожим на пончики, — суфганийот, чтобы не выглядело, будто я просто сбежала от Сары. Мне приходится двигаться маленькими шагами в умении постоять за себя перед семьёй, и этот крошечный всплеск заслуженной язвительности уже кажется огромным скачком.

— Она точно не ожидала, — говорит Кэл с улыбкой. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это его большой палец, который кругами гладит мой. Как будто мы держимся за руки по-настоящему. Я уставилась на наши пальцы, слова застревают у меня в горле. Но он продолжает: — Удивительно, как твоя семья тебя не видит.

— «Удивительно» — одно из слов, — фыркаю я. Но он только качает головой.

— Нет… я серьёзно. Даже после недели наблюдений я всё ещё не понимаю, как они не видят… всего, что я…

— Кэл! Кэл! Кэл! — Кара подбегает, и я ненавижу себя за детский внутренний импульс отодвинуть шестилетку, лишь бы он договорил фразу. — Можно мне тоже суфганийот? Пожалуйста? Пожалуйста? Можно пять?

— Ну, это тебе точно надо у мамы спрашивать, — смеётся он. Мы уже первые в очереди, и он говорит женщине у прилавка: — Четыре, пожалуйста. — Он отдаёт два Каре с подмигиванием, один — мне. Потом надкусывает свой, закрывает глаза от наслаждения сахарной пудрой и джемом. — Господи, это офигенно, — бормочет он сквозь кусок теста, а мой мозг отчаянно старается не представлять его… в других местах.

— Хотите увидеть что-то смешное? — говорит Джереми, внезапно появляясь перед нами. Клянусь, никто в моей семье не бывает таким внимательным, когда речь идёт только обо мне. Но, похоже, я не единственная, кто околдован моим обаятельным фейковым парнем.

Мы идём за ним, и сразу понятно, куда он нас ведёт.

Это самая безумная часть фестиваля. Это действительно смешно, если любишь смотреть, как дети носятся и дурачатся. Пожарная служба делает это каждый год — стоит огромная пожарная машина, и они поднимают лестницу на максимум.