Важнее слов - Миа Шеридан

– Ты знаешь французский? – спросила я удивленно.

Он посмотрел мне в глаза, и выражение лица у него стало какое-то непонятное.

– Нет. Я как раз хотел спросить, что это за язык.

Я кивнула, перебираясь еще ближе к нему. Теперь я опиралась на ту же стену, что и он.

– Хочешь, я почитаю для тебя? Я могу переводить. Я хожу во французскую школу, и все книжки у нас на французском.

– Французская школа?

– Да. Все предметы у нас ведутся на французском языке. Это помогает быстрее освоить язык.

– Ха, – фыркнул он, наклоняя голову и изучая меня. – Так ты правда можешь однажды перебраться в Париж и потолстеть.

– Ага, – улыбнулась я.

Он улыбнулся в ответ, отчего бабочек в животе только прибавилось.

– Что ж, принцесса Джесси, давай. Почитай для меня.

* * *

Тем летом я каждый день ходила к железной дороге: оставляла позади свой район, пересекала поле для гольфа и поднималась по насыпи.

Если Каллен ждал меня там, я читала для него или мы вместе отправлялись в путешествие. Он делал вид, будто делает это все только ради меня, но сам он чаще улыбался, когда мы отправлялись к вулканам в Царстве Безжалостных Долин или собирали магические травы на Полях Вечности.

– Я не хочу, чтобы ты бывала тут одна, Джесси, – ответил он мне однажды, когда я рассказала, что вчера гуляла по насыпи одна. – Никогда не знаешь, кто может тереться около железной дороги.

– Я еще ни разу никого не видела. Только тебя.

– Да ну… – он посмотрел в сторону поворота, туда, где пути скрывались за деревьями. – Те, кто тут ошивается, их обычно можно найти в полумиле отсюда, вон там, где старые вагоны прикрыты деревьями и кустами. Но тут никогда нельзя быть уверенным…

Он был на голову выше меня, и поэтому когда я взглянула на него, то сразу же увидела синяк у него под челюстью.

– Вообще, со мной тебе тоже не стоит водиться.

У меня сжалось сердце, я испугалась, что вот сейчас он прогонит меня, скажет, что больше не хочет видеться.

– Неправда, – сказала я твердо. – Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

– Джесси, – он то ли звал меня, то ли просто неровно дышал, но я готова была поклясться, что услышала свое имя. Он поймал мой взгляд и улыбнулся, нежно, радостно, и вдруг стал выглядеть еще моложе своих лет. Каллен вздохнул, глядя вдаль. Может, он жил в той стороне, хотя в этом я не могла быть уверена. О чем бы он ни думал, это стерло улыбку с его лица. Когда он вновь взглянул на меня, то спросил:

– Сможешь приходить сюда по вторникам и четвергам в семь?

В это время, сразу после обеда, мой папа как раз отправлялся на «внеплановую» встречу. Мы-то, конечно, понимали, что речь в действительности шла об очередной его подружке, которая ждала его в номере мотеля. Мама же открывала бутылку вина и просто плакала. Мы же были уже достаточно взрослые, так что таскать нас за собой, не рискуя нарваться на ответную агрессию, было сложно.

– Да, я смогу. А по субботам встречаемся в три?

Он помолчал немного, а затем несколько вымученно улыбнулся – и все равно сердце мое сделало сальто:

– По субботам в три.

* * *

Прошел год с тех пор, как мы встретились, и вот одним холодным осенним днем – таким холодным, что изо рта уже идет пар, – мы снова сидим в том же вагоне, почти прижимаясь друг к другу. Я читаю для Каллена «Приключения Робин Гуда», переводя с французского. Я остановилась, когда он подался вперед и, потянув за край, вытянул из моего рюкзака листок бумаги. Он изучал его какое-то время, а потом посмотрел на меня.

– Что это такое?

Я отложила книгу и повернулась к нему, слегка наклонив голову.

– Это моя музыка для пианино.

Он вновь посмотрел на листок и протянул его мне, указывая на первую ноту.

– Это ведь ноты.

– Да, – ответила я, хмурясь. – Ты никогда не видел такую запись?

– Такую – нет, – что-то странное было в его голосе, и говорил он очень быстро. Он снова указал на первую ноту: – Это какая?

– Эм, это нота ми, обозначается латинской Е.

– Е? – он свел брови. – Как буква Е?

Я покачала головой.

– Как бы да, но как бы и просто нота. Это другой, эээ… язык, что ли.

Я улыбнулась, а с его лица напряженное выражение все не сходило, и он снова посмотрел на лист. Вскоре, однако, морщинка, залегшая между бровей, разгладилась. Он ткнул в еще одну E, а потом еще в одну.

– Это все, выходит, Е.

Я кивнула, сведенная с толку его возбуждением. За тот год, что мы были знакомы, я наблюдала у него две эмоции: вот он угрюмый, а вот вроде как счастлив. Меня кольнула какая-то иррациональная зависть – я завидовала его внезапному энтузиазму.

– Да, все верно.

Он быстро закивал. Глядя на гладкую загорелую кожу его шеи, я видела, как сильно у него участился пульс.

– А это что?

Я посмотрела туда, куда он указывал.

– Это скрипичный ключ. Он определяет регистр, в котором будут находиться ноты на этой строке.

Он снова нахмурился, и я поспешила объяснить:

– То есть насколько высоко или низко они прозвучат.

Он снова закивал, в глазах у него светилось что-то, какое-то чувство, названия которому я не могла подобрать. Это было не просто волнение и возбуждение. Это была… недоверчивость? Неужели это все оттого, что он взаимодействовал с другим языком? Я замечала, как он напевает, пока мы играем. Этими напевами он сопровождал наши игры – медленными, мрачными и жуткими, когда мы охотились за злодеем, и легкими, радостными, когда мы бежали через поле волшебных говорящих колокольчиков. Иногда я глядела на него и улыбалась какой-то определенной мелодии, и в его взгляде тогда читалось недоумение, будто он и не знал, что музыка эта играла не только у него в голове.

Он взглянул мне в глаза, и по спине у меня побежали мурашки.

– Ты принесешь еще?

– Еще нот?

– Да.

– Л-ладно. Я… у меня и синтезатор есть. Хочешь, принесу? Для этого есть специальная сумка.

– Да, давай, – выдохнул он. Он схватил мою руку и сжал ее, и