Важнее слов - Миа Шеридан

Так что спустя два дня я бежала сквозь поле и вверх по насыпи в обнимку с сумкой для синтезатора. Радость наполняла мою грудь. Я рассказала Каллену об остальных нотах, и в глазах его зажглось то же удивление. На пианино я никогда хорошо не играла, но основы я знала и преподала их Каллену. Еще я отдала ему синтезатор, который пылился у меня в шкафу так долго, что я успела о нем позабыть.

Музыка оказалась для него родной средой, как вода для рыбы, и я была поражена тому, что всего за пару месяцев он научился играть куда лучше, чем я. А ведь у нас дома стояло небольшое пианино от компании Schimmel, за которое меня усаживали каждую неделю и заставляли практиковаться, как мне казалось, буквально целый день, хотя на самом деле проходило всего полчаса.

Однажды, чуть позже в том же году, он пришел весь озлобленный, лицо в синяках, и тяжело сел, прислонившись головой к стене.

– Почитаешь для меня сегодня, Джесси?

Я кивнула и вытащила из рюкзака книгу.

– Конечно.

Я начала читать «Трех мушкетеров», останавливаясь после каждой пары параграфов и наблюдая за ним. На его лице застыло выражение грусти, глаза были сомкнуты. Я набралась храбрости.

– Тебя избивает твой отец? – спросила я мягко.

Он открыл глаза, но не повернулся ко мне. Долго молчал. Я не знала, станет ли он вообще мне отвечать. Мое сердце забилось сильнее, когда я представила, что сейчас он разозлится и просто уйдет.

– Да, – ответил Каллен.

У меня сжалось сердце, и я выдохнула.

Он взглянул на меня, изучая мое лицо.

– Мне плевать на то, что он меня бьет, но вот то, что он говорит… ладно, не важно…

Мне страшно хотелось, чтобы он не останавливался и продолжал говорить, но я не знала, как попросить об этом.

– Мой отец тоже не очень-то хороший человек.

Я перешла на шепот, как будто рядом был кто-то, от кого эту правду нужно было скрывать. Может, это была я сама. Я знала это уже давно, сколько себя помню, но вот я сказала это вслух – и это стало истиной, от которой уже не отвернуться. Больше у меня не получится прикидываться, что дела обстоят иначе. Мой отец был слабаком и эгоистом и не так уж сильно нас любил, если ему вообще было знакомо это чувство.

Каллен потянулся и взял меня за руку. Я не отрывала взгляда от наших переплетенных пальцев, от моих, бледных и маленьких, и его, загорелых, мозолистых, куда больше моих. Я смотрела на наши соединенные руки, и мне пришлось подавить ком в горле перед тем, как продолжить.

– И самое худшее – это то, что моя мать все еще его любит. Сколько бы слез она из-за него ни проливала, она всегда возвращается. Я просто… я не понимаю, как вообще человек может столько плакать.

Когда я подняла взгляд, оказалось, что Каллен смотрит прямо на меня. Я вдруг почувствовала себя неуверенно, хотя ведь он тоже рассказал мне свой секрет. Я прикусила губу и посмотрела в сторону.

– Так вот почему тебе так нравятся сказки, Джесси?

Он говорил мягко и заботливо, но из-за этого вопроса я почувствовала себя еще более незащищенной. Он слегка сжал мою руку. Я хотела рвануться в сторону, я хотела быть ближе, и чувства, что обуревали меня, были мне совсем незнакомы, я одновременно боялась и чего-то ждала с нетерпением.

– Мы уже давно не играли в наши игры, – ответила я, качая головой.

Вместо того, чтобы отправляться в путешествия, я читала вслух или делала домашние задания, а Каллен играл на синтезаторе. В такие моменты он был весь сосредоточен, он наигрывал короткие мелодии, такие красивые, что сердце у меня замирало. Часто эти мелодии просто обрывались, как если бы все их очарование вдруг уходило у него сквозь пальцы или он не знал, что с ними делать дальше.

Его полные губы слегка приоткрылись.

– Иногда мне становится жалко, что мы больше не фантазируем.

– Да ну, – улыбнулась я.

– Я не вру. Ты позволила мне почувствовать себя героем.

– Ты и есть герой, – сказала я на выдохе. – Для меня ты точно герой.

Он затряс головой.

– Нет, Джесси. Я не герой. Господи, я не могу даже…

– Что? Что такого он говорит тебе? Чего ты не можешь, по его мнению? – спросила я, чувствуя в себе злость и желание защитить. Я знала, что это из-за отца у него бывает такой потерянный взгляд.

Каллен засмеялся, но не оттого, что ему было весело.

– Он просто говорит все как есть.

– Нет! Я отправлюсь к тебе домой и все выскажу твоему отцу!

– Только попробуй, – холодные и отстраненные слова резанули меня. Я смотрела на Каллена, мои щеки пылали, в глазах проступили слезы. Он никогда еще не говорил со мной так жестко.

– Я… я бы не сделал ничего, что бы тебе…

Он резко подался вперед, так, что я вскрикнула, и вот его губы уже соединились с моими, такие мягкие и теплые. Мое тело горело. Я замерла в нерешительности, ведь до этого я ни разу не целовалась. На зубах у меня стояли неудобные брекеты, и я понятия не имела, что делать.

Каллен сжал мою руку еще сильнее, а другой рукой мягко взял меня за голову и притянул еще ближе к себе, нежно – медленно – поцеловал меня еще раз. Я непроизвольно вздохнула, и он неуверенно провел языком по моим приоткрытым губам, отчего я непроизвольно раскрыла их полностью.

Он вздрогнул, будто сам не ожидал такого, и я открыла глаза, чтобы увидеть, что его тоже были широко распахнуты. Несколько мгновений мы глядели друг на друга вот так, вблизи, широко открытыми глазами, и я только смутно осознавала, как сильно колотится сердце у меня в груди. Затем мы снова смежили веки. Он наклонил голову и слегка протолкнул язык мне в рот. Я закрыла глаза и ответила ему: прикоснулась своим языком к его и тут же отступила. Целая лавина ощущений готова была погрести меня под собой: возбуждение, волнение, удовольствие и страх. Каллен нежно прикусил мою губу, и я еле слышно вздохнула от такого взаимодействия. Мне