Право одной ночи - Кая Вереск

впереди хлопнула дверь, и уличный воздух ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и бензина, смешанный с ноябрьской сыростью. Я вдохнула его полной грудью, надеясь, что холод отрезвит меня, прогонит липкий страх, расползающийся по телу, но страх не уходил — он лишь затаился, свернулся где-то в животе ледяным клубком, ожидая своего часа.

Меня усадили в машину, и кожаное сиденье, которое, наверное, должно было казаться роскошным, обожгло холодом даже сквозь тонкую ткань плаща, накинутого на плечи. Я попыталась заговорить, спросить, куда меня везут, но голос прозвучал глухо и беспомощно, и никто не удостоил его ответом. Дверца захлопнулась, отрезав меня от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулась на спинку сиденья и, вместо того чтобы поддаваться панике, заставила мозг работать: считала повороты, запоминала звуки — шум шин, сменившийся шорохом гравия, отдалённый гул города, стихающий с каждой минутой. Если побег и был возможен, у меня будет только один шанс, и я не собиралась тратить его впустую.

Когда машина наконец остановилась и меня вывели наружу, я начала считать шаги — тринадцать до двери, потом ещё какое-то количество через анфиладу комнат, слишком много поворотов, чтобы удержать их все в памяти. Хватка на моём локте была уверенной, но не грубой — не той, что ожидаешь от людей, привыкших иметь дело с пленницами, готовыми бежать при первой возможности. Это меня и настораживало, и давало слабую, отчаянную надежду: если они не ждут сопротивления, у меня будет преимущество внезапности.

Повязку сняли только внутри — в просторном холле, судя по гулкому эху шагов и запаху свежего дерева и старой кожи. Мужчина, что вёл меня, на секунду отступил, чтобы закрыть за собой дверь, и в этот короткий промежуток его хватка на моей руке ослабла.

Это был мой момент.

Я рванулась в сторону — туда, где, как мне казалось, начинался коридор, ведущий обратно к выходу, — и успела сделать не больше трёх шагов, прежде чем поняла свою ошибку: коридор оказался тупиком, упирающимся в глухую стену с единственной запертой дверью. За спиной раздались тяжёлые, неторопливые шаги, будто мужчина точно знал, что мне некуда деться, и не считал нужным спешить.

— Смелая попытка, — произнёс он, останавливаясь в паре шагов позади меня. — Но бесполезная.

Я обернулась, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние и злость на саму себя смешиваются в горле в тугой, горький ком. Мужчина не выглядел рассерженным — скорее, слегка удивлённым, будто не ожидал, что я вообще решусь на подобное.

— Пойдёмте, — сказал он, беря меня за локоть уже крепче, без прежней сдержанности. — Хозяин ждёт.

Он повёл меня обратно через холл, и с каждым шагом я чувствовала, как тлеющая во мне решимость сменяется паникой. Голос распорядительницы на аукционе снова зазвучал в голове — «девочки после него долго восстанавливаются», — и я представила, что меня ждёт за той дверью, к которой он меня вёл: обрюзгшее лицо, толстые пальцы в перстнях, запах табака и одеколона, а о том что он со мной сделает я боялась даже думать.

Я замедлила шаг — почти против воли, тело само отказывалось приближаться к неизвестности, — но хватка на моём локте лишь стала крепче, вынуждая идти вперёд.

— Не советую тянуть время, — произнёс мужчина рядом со мной. — Хозяин не любит ждать.

Дверь распахнулась, и я зажмурилась на мгновение, готовясь увидеть то, чего боялась больше всего.

Передо мной оказался просторный кабинет с высокими потолками, уходящими вверх на три человеческих роста, и книжными шкафами тёмного дерева, заполненными томами в кожаных переплётах. В камине потрескивали дрова, и их неровный, живой свет отбрасывал на стены танцующие тени, заставляя пространство дышать и двигаться. Массивный письменный стол, кожаные кресла, тяжёлые портьеры на окнах — всё здесь говорило о власти, старой, устоявшейся, не нуждающейся в том, чтобы её демонстрировать.

А за столом, в кресле с высокой спинкой, развернувшись ко мне, сидел Князь. Чёрная маска всё ещё скрывала верхнюю половину его лица, но даже она не могла спрятать того, что бросалось в глаза сразу: твёрдую, словно высеченную из мрамора линию челюсти, губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке, и глаза — тёмные, почти чёрные, которые смотрели на меня с тем же спокойным, изучающим вниманием, что и из ложи. Он смотрел не как на женщину — как на редкий экспонат, с которым ещё не решили, что делать: поставить на видное место или убрать в запасники до лучших времён.

Он молчал, и в этой тишине я успела почувствовать, как ледяной ком, сжимавший мои внутренности с того самого момента, как прозвучало имя Грачёва, начал медленно, неуверенно таять. Слава богу, не Лысый. Слава богу, не его руки, не его слюнявый рот, не его маленькие заплывшие глазки, которые раздевали меня прямо на сцене. Передо мной сидел Князь — опасный, непредсказуемый, человек, которого я собиралась уничтожить, — и всё же в эту секунду я готова была расцеловать его просто за то, что он избавил меня от того кошмара. Более того: где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, шевельнулась надежда. Ведь именно этого я и добивалась — попасть в его дом, оказаться рядом, найти доказательства. Мой план, рухнувший было на аукционе, каким-то чудом возвращался к жизни.

А потом он заговорил, и от первых же звуков его голоса надежда умерла, не успев толком родиться.

— Сними парик.

Его голос оказался именно таким, каким я его представляла: низкий, с хрипотцой, не громкий, но заполняющий собой всё пространство. Он не просил, не приказывал. Он просто говорил — так, как говорят о вещах, которые должны случиться сами собой.

Мои пальцы, ещё секунду назад сжимавшие край платья, вдруг стали чужими, непослушными, будто примёрзли к ткани.

— Я не прошу дважды, — добавил он всё тем же ровным тоном, и от этого спокойствия мороз пробежал у меня по коже.

Я медленно, непослушными пальцами стянула чёрные пряди. Парик соскользнул с головы, и мои собственные волосы — спутанные, влажные от пота — рассыпались по плечам. Я стояла перед ним, чувствуя себя голой, хотя на мне всё ещё было платье.

Князь откинулся в кресле и позволил себе едва заметную усмешку — тень улыбки, не имевшей ничего общего с теплом. В его тёмных глазах мелькнуло что-то новое, чего я не видела там раньше: не просто интерес, а холодное, расчётливое предвкушение, как у коллекционера, обнаружившего, что картина под слоем пыли оказалась подлинником.

— Уже интереснее, —