Под покровом темного неба - Риа Уайльд

— Две правды и ложь, — я прочищаю горло, подавляя печаль, которая хочет вырваться на поверхность, — это игра.

— Правила? — спрашивает Кольт.

— Я говорю тебе две правды и одну ложь, — объясняю я. — Ты должен угадать, какие из историй правдивы, а какое утверждение является ложью.

— Но я тебя не знаю, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему лицом в тот же момент, когда он смотрит на меня.

— Это самое интересное, — ухмыляюсь я.

Свет луны отбрасывает драматические тени на красивые черты его лица, подчеркивая поразительно высокие скулы и острую линию подбородка, темные глаза кажутся бездонными в ночных тенях.

— Я начну первой, — говорю я, постукивая пальцем по губе, легкий ветерок треплет светлые пряди моих волос. — Я умею садиться на шпагат, говорю на трех языках и люблю вязать.

— Вязать, — он немедленно отвечает.

Смеясь, я качаю головой:

— Три языка — это ложь. Моя мама научила меня вязать, и я вяжу с девяти лет. Твоя очередь.

Он прочищает горло:

— Меня усыновили, мне нравится строгать, и я умею управлять самолетом.

Из меня вырывается смех:

— Самолет.

— Как ты узнала? — он хихикает.

— На таком маленьком острове встретишь не так уж много пилотов.

— Я здесь не живу.

— И все же, — пожимаю я плечами. — Ты строгаешь дерево?

— Мои навыки владения ножом выходят за рамки нарезки мяса.

— И тебя усыновили?

— С таким же успехом может быть, — хрипло говорит он, — что Эйвери были единственными, кого я знал. Я Эйвери и всегда буду Эйвери.

— Ладно, — я выдыхаю, — моя очередь.

Остаток ночи смех проходит так легко, что время становится размытым. Мы играем до тех пор, пока небо не начинает светлеть и восходящее солнце не приносит рассвет.

— Ну, Колтен Эйвери, — я встаю, вытягивая ноги, — теперь ты мне больше не чужой. Возможно, мы увидимся сегодня вечером.

Золотой свет раннего утреннего солнца целует его лицо, все жесткие линии и углы:

— Возможно, так и будет, беда.

— Ты не представляешь, сколько от меня может быть неприятностей, — поддразниваю я.

— О, я представляю, — он стоит рядом со мной, — я с нетерпением жду возможности это выяснить.

Я не спал. С тех пор, как оставил Ванессу в доках при первых лучах рассвета, когда золотое солнце ласкало теплые тона ее волос и зажигало глаза.

Черт возьми, она такая хорошенькая. Немного сонная, веки прикрыты, одежда помята, волосы растрепаны морским бризом. Она улыбнулась мне, как маленькая нарушительница спокойствия, какой только могла быть, и я чуть не упал перед ней на колени.

Женщины. Я много бывал с ними на вечеринках, гала-концертах, других мероприятиях. У моих клиентов есть дочери и хорошенькие жены, я вращался в кругах, где женщин преподносят на блюдечке, и в кругах, где они правят, и ни разу они не соблазняли меня так, как это делает она.

И эту женщину я знаю едва ли двадцать четыре часа.

Я не удержался и пошел в доки, когда увидел, что она сидит там одна. Я даже не знаю, зачем я пошел, просто потому, что она была там, и мне тоже нужно было быть там.

Я не ожидал, что проведу там всю ночь, я не ожидал, что буду сидеть под темным небом, а звезды и море станут нашей единственной компанией. Этот сонный городок был не для меня. Я родился в большом городе, родился в семье, которая забыла обо мне, и вырос в месте, где меня никогда не видели, но здесь ты не можешь пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не увидел тебя, даже если они тебя не знают, и не заговорили с тобой. Это похоже на то, что они вложены в тебя, несмотря на то, что едва знают тебя.

Я так привык быть невидимым. Мне нравится моя жизнь с Торином и Эвереттом, моими братьями и отцом, который выбрал меня, но все остальные...

Мне не нравятся люди. Большую часть времени.

Но мне нравится Ванесса.

— И куда ты, черт возьми, подевался? — Эверетт, мой младший брат, вваливается на кухню, когда я пью кофе и смотрю на воду из окна.

— Был снаружи, — я ворчу в ответ.

— Всю ночь? — он усмехается. — Какую невезучую девушку ты убедил выйти из дому? В этом городе не так уж много достаточно молодых людей.

Эверетт несет чушь. Постоянно. Ему нравится заводить людей; он проникает им под кожу и получает удовольствие от их реакции. Он был таким с тех пор, как мы были детьми, и я попал в их семью. Большую часть времени это безвредно.

Я не удостаиваю его ответом, вот тут-то он и получает кайф, и он знает, что я не укушу, даже если он попытается. Ворча, он делает себе кофе и плюхается на диван, утопая в подушках.

— Торин? — спрашиваю я, имея в виду нашего среднего брата. Он только что потерял жену и сына, и из нас троих Торин переживает больше всех.

— Спит, — вздыхает Эверетт. — Я этого не понимаю.

— Что не понимаешь? — спрашиваю я.

— Почему он такой грустный.

Мои глаза закрываются, если бы у страдающего эмоциональным запором могла быть фотография, это был бы Эверетт:

— Его жена и сын умерли, Ретт. Ты можешь дать ему поблажку.

Но Ретт только пожимает плечами:

— Если когда-нибудь настанет день, когда я буду так привязан к женщине, просто избавь меня от страданий.

Я качаю головой и снова поворачиваюсь к воде, вызывая в воображении образы Ванессы, сначала лежащей на песке в своем красивом черном платье, а затем к ней, когда ее ноги скользят по воде, а лицо обращено к небу.

Она была солнцем.

Я был луной.

День и ночь.

Сон пытался овладеть мной, но я боролся с ним, ожидая наступления ночи. Теперь небо из голубого становится фиолетовым, а затем черным, звезды мерцают в темноте, и я нетерпеливо ступаю на первую деревянную доску причала. Лодки покачиваются на воде, воздух теплый, в траве стрекочут сверчки, а море мягко набегает на берег.

И она там. Сидит в конце причала, свесив ноги в воду и опираясь на руки. Сегодня вечером на ней рваные джинсовые шорты, обтягивающая укороченная футболка с разрезом чуть выше пупка, и ее медово-светлые волосы