Под покровом темного неба - Риа Уайльд

— Привет, Колтен, — ее голос успокаивающий, как океан, мелодичный и манящий.

— Беда, — приветствую я.

— Мы собираемся сегодня вечером поплавать? — я слышу веселье в ее тоне, дразнящую, кокетливую нотку, которая разливает тепло по мне.

— Как насчет другой игры?

Она слегка посмеивается:

— Возьми пива, Кольт.

Я беру бутылку из рюкзака и устраиваюсь рядом с ней.

— Сними обувь, — фыркает она, — ты знаешь правила.

Качая головой, я снимаю туфли и носки, устраиваюсь рядом с ней и свешиваю ноги с края. Вода при первом контакте холодная, но я расслабляюсь, и мое плечо касается ее.

— Что ты делал сегодня? — спрашивает она.

— Я пил кофе, — признаюсь я, — и помогал Торину по дому.

Она громко сглатывает:

— Как у него дела?

Я пожимаю плечами и ворчу, ответ напрашивается сам собой.

Ванесса наклоняет ко мне лицо:

— Ты хорошо знал Грейс?

Я качаю головой.

— Она была легкой, — Ванесса говорит: — Такой чистой и хорошенькой. Просто хорошей, понимаешь?

Я храню молчание, уставившись на ее лицо, на изгиб носа и пухлость губ. Ее волосы ниспадают, обрамляя профиль, но она заправляет пряди за ухо, которое несколько раз проколото обручами и шпильками. Ее глаза цвета виски смотрят на меня:

— Лео тоже был идеален.

Я смотрю вниз на свои руки, которые остаются безвольно лежащими на коленях, кончики загрубели от использования, и пытаюсь понять, что мне с ними делать.

— Надеюсь, он поправится. — наконец произносит Ванесса.

— Он это сделает, — я хриплю. — Со временем.

— Время… сука, — она обрывает себя.

— Это проклятие, с которым нам всем приходится сталкиваться.

Она снова поворачивает лицо к луне:

— Загадай мне.

Уголок моего рта приподнимается. Еще одна игра.

— Два человека идут ужинать, — начинает она: — Они оба заказывают напитки со льдом.

— Хорошо, — я отвечаю.

— Но оба напитка отравлены. Один из них выпивает свой стакан очень быстро и не умирает. Другой выпивает свой медленно и умирает. Почему?

Я размышляю над загадкой, прокручивая в голове каждое предложение

— Лед.

Она резко поворачивает ко мне голову.

— Яд во льду.

Она кивает, призывая меня продолжать.

— Тот, кто пил напиток быстро, лед не успел растаять, поэтому не отправился, но тот, кто пил медленно, жидкость уже была отравлена, потому что лед растаял.

— Ты прав, — смеется она, — большинство людей смотрят поверх льда.

Вода мягко плещется у меня под ногами.

— Я должен рассмотреть каждую деталь, — бормочу я, голос почти заглушается шумом прилива.

— Я вижу в тебе человека, который никогда не упускает ни одной детали, даже самой крошечной.

Она не знает, насколько она права. В этом, с ней прямо сейчас и в каждую минуту моей жизни. Она, вероятно, не понимает, что я пересчитал веснушки на ее носу и лице, хотя мне никогда не удастся собрать их все; или что у нее есть маленькая родинка над бровью, прямо на кончике дуги, и еще одна под губой. Что ее глаза выглядят так, словно в них горит пламя, прекрасное янтарное пламя, и у нее в волосах так много разных цветов, что я не смог бы их назвать.

— Твоя очередь, — говорит она, — выбирай игру.

— Я не очень хорош в выборе игр, беда.

— Тогда чем ты занимаешься ради развлечения? Кроме «ничего», конечно.

— Я сплю и читаю.

Звон смеха заставляет меня повернуть к ней лицо:

— Ты говоришь как старик, Колтен.

Я старше ее, я уже знаю это, по крайней мере, на десять лет.

— Сколько тебе лет? — выпаливаю я.

Ее брови взлетают вверх:

— Тебе никто не говорил, что невежливо спрашивать леди о ее возрасте?

Ни разу в жизни не говорили.

— Очевидно, — хихикает она, — мне двадцать один.

Итак, одиннадцать лет. Я был близок.

Меня не очень волнует разница в возрасте.

Мы сидим в обществе друг друга еще несколько часов, ночь проходит незаметно. Мне нужен сон, но я не могу заставить себя уйти первым.

— Я могла бы поспать здесь, — зевает Ванесса.

— Тебе не следовало бы.

Она фыркает от смеха:

— Не следовало бы, да? — она приподнимает бровь.

— Я провожу тебя домой, — предлагаю я.

— В этом нет необходимости, — мы некоторое время назад вытащили ноги из воды, поэтому она просто надевает туфли. — Я живу в пяти минутах отсюда.

— Уже поздно и темно.

— И этот город — мой дом, — говорит она мне, — со мной все будет в порядке. Спокойной ночи, Колтен.

— Спокойной ночи, Ванесса.

Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает из виду, и тогда я остаюсь еще на немного, задерживая дыхание, как будто это поможет мне лучше слышать, но когда пять минут превращаются в десять, а затем в пятнадцать, а тишина остается, я возвращаюсь к дому.

Мне нужно было немного поспать, даже если мои сны наполнены женщиной, которую я никогда не смогу назвать своей.

Я провожу следующую ночь, и следующую, и еще следующую с Ванессой. О наших встречах можно судить только в темноте, под звездным небом и луной. Мы остаемся одни, в пузыре нашего молчания, пока не начинает казаться, что мы — единственные два человека на свете.

И с каждой ночью я замечал в ней что-то новое. У нее есть шрам на правом колене в форме полумесяца, и когда я спросил ее об этом, она сказала мне, что упала со скейтборда, когда ей было семь лет, и неудачно приземлилась на камень. Было семь швов, и у нее остался шрам. На вторую ночь я заметил, что она касается своего носа кончиком пальца, когда нервничает, а на третью ночь я заметил татуировку у нее на самом верху бедра.

Мне просто повезло, что я это увидел: ее маленькие шортики задрались, когда она повернулась ко мне и скрестила ноги под собой. Под другим углом я бы никогда не увидел созвездие, нанесенное чернилами на ее кожу. Я не мог хорошенько разглядеть, что это было, но линий было достаточно, чтобы сказать мне, что это было одно из них.

Я не спрашивал, потому что не хотел ставить ее в неловкое положение, но я бы спросил. В какой-то момент.

И вот уже четвертая ночь, Торин и Ретт снова пьяны, а я тайком сбегаю из дома, как подросток, а не взрослый мужик. Я также был старшим из нас троих, что делало все это еще более нелепым.

Но мне не нужно было, чтобы Ретт совал нос в мое дерьмо. И я знал, чем закончится наш