Внезапно Папа - Татьяна Любимая

Меня пропускают без проблем. На ногах бахилы, на плечах прозрачная накидка, в руках пакет фруктов. В груди трепыхание перед встречей с человеком, которого еще вчера я до ужаса боялся потерять.

В палату к тете Наташе я вхожу с натянутой улыбкой. Слишком волнуюсь.

– Привет!

Задерживаюсь на пороге. Все–таки больничная палата – не то место, где хочется цвести от радости. Тут скорее жалость и сочувствие. Еще и тетя, полусидя, опираясь спиной на подушку, с грустью смотрит в окно на редкие рваные облака. Халатик на ней пестрый, контрастно позитивный среди однотонных персиковых стен. Волосы, всегда уложенные в идеальную шапочку, сейчас просто аккуратно зачесаны назад. Тетя Наташа похудела немного и сразу лет на десять помолодела. И, несмотря на лишний вес, все равно какая–то маленькая, одинокая. Совсем не похожа на ту строгую гром–бабу, что держит в ежовых рукавицах всю фирму.

Тетя Наташа поворачивает голову, видит меня и удивлению ее нет предела.

– Миша! – радуется. – Ты как здесь оказался, милый мой? – и вдруг по бледным щекам у нее катятся слезы. Она торопливо их смахивает, а я делаю вид, что не заметил.

– Вот, апельсины купил, – поднимаю выше пакет с фруктами, – думаю, куда бы деть.

– Все шутишь, – тетя улыбается, суетливо поправляет волосы, воротник халата, а меня наконец отпускает жуткое напряжение последних часов. – Как ты узнал, что я тут?

– Галину пытал. Никак не хотела тебя сдавать, пришлось пугать крайними мерами.

– Миша, – с укором, но вижу, тете приятно.

Пристраиваю пакет на столик у кровати, мешкаю с секунду, а потом обнимаю родную. Сжимаю ее медвежьими объятиями. Пахнет мамой.

Проглатываю булыжник в горле.

– Ты почему мне ничего не сказала?

– Да зачем тебе мои болячки? Я ж ненадолго. Через неделю выпишут.

Подставляю стул к кровати, присаживаюсь.

– И все равно надо было сказать. Я все это время думал, ты на море загораешь, ракушки собираешь, а ты тут…

– В следующий раз точно на море поеду, – смеется, а сама кисть мою гладит, гладит и глаз с меня не сводит, будто лет сто не видела.

И я на нее смотрю, впитываю все чёрточки, мимические морщинки вокруг глаз, точки-родинки, замечаю новые серебристые ниточки в волосах. Как много я успел забыть, пока был занят только своими хотелками.

А ведь тетя всю жизнь жила одна. Сначала меня растила, потом… Потом я мало интересовался каково ей – одной в четырех стенах. Может, потому так и горела на работе, чтобы нужной быть, мне помогала с фирмой. Это ведь она, по сути, тащит ее с самого начала, а я так… пожинаю плоды.

Тварь я неблагодарная, лишний раз позвонить стремался.

– В следующий раз вместе поедем, – обещаю вслух и внутренне. – Я, между прочим, тоже давно его не видел.

– Не думаю, что тебе будет интересно в моем обществе. Уж ты найдешь себе компанию. Как у тебя дела, мальчик мой?

– Уже лучше. Ты как? Врач сказала, идешь на поправку.

– Раз сказала, значит, иду.

На мой телефон падает сообщение, а следом он звонит. Степан.

– Я отвечу? – как маленький спрашиваю разрешение у тети Наташи, и она мигает в ответ, отпускает мою руку.

– Слушаю, – принимаю звонок, встаю и отхожу к окну, смотрю во двор, уставленный автомобилями разных марок и цветов.

– Нашли мы адрес девушки, я его тебе скинул смской. Инна Владимировна Воронцова, 25 лет. Безработная. Живет с сыном и бабкой, родителей нет. Соседи ни Инну, ни ребенка несколько дней не видели, бабка неходячая, за ней соседка присматривает, такая же дряхлая.

Вот значит как. Адрес есть, а матери по этому адресу нет. Что там Инка говорила – жить хочет по–человечески? Это как интересно? Бросив бабку и ребенка? Я–то думал, найду Инну, верну ей Матвея, а теперь не уверен, что она его снова не бросит где–нибудь.

– Мхм, понял тебя. Я не в городе, приеду, схожу в гости. Ты пока наблюдение организуй. Ну и фото, если вдруг дамочка объявится. И еще, Степ, за моим домом тоже приглядывай. Если мать ребенка вдруг заявится и захочет забрать Матвея – не отдавать ни под каким предлогом. Вообще близко не подпускать.

Хотя я сомневаюсь, что она придет за сыном, но вдруг.

– Понял. Сделаем.

Отбиваю звонок и еще с минуту стою, не двигаясь и почти не мигая.

– Миш…

Вздрагиваю.

– Извини, теть Наташ. Задумался.

– Все хорошо?

– Да.

– О каком ребенке ты говорил? И тогда, перед отъездом тоже.

Снова сажусь возле тети. Открываю галерею на телефоне.

– Вот, смотри, это Матвей. Его мать утверждает, что он мой сын.

Тетя Наташа с замершей улыбкой на губах внимательно рассматривает мальчика. И я почти не дышу.

– Там еще фото есть, листай дальше, – прочистив горло, подсказываю.

– Как его зовут? – не листает. Смотрит на первую.

– Матвей.

– Хорошенький, – дотрагивается до экрана. – На маму твою похож.

– Да? Так бывает?

– Конечно. Через поколение часто.

– А я все смотрю, смотрю, ничего своего не вижу.

– У меня дома фотографии есть, где мы с ней маленькие. Я найду потом, сам увидишь.

– Мхм.

– А где он сейчас?

– Дома у меня. С няней.

– С няней? А его мать?

– А мать сбежала. Ищем.

Тетя Наташа укоризненно качает головой. Да, мне тоже это не нравится.

– Ты отдашь его ей, когда найдешь?

– Еще не знаю. Я с Матвеем общий язык пока не нашел. Он вообще… не разговаривает. Немой.

– Ты тоже долго молчал.

– Я? Молчал? Первый раз слышу.

– Молчал до четырех лет. Бывало, потеряем тебя, ходим с Олей, ищем. "Миша, сынок, ты где? Выходи". А Миша под столом. У нас знаешь, скатерть была бабушкина, с ручной вышивкой, красивая, до самого пола. И вот Миша наш там прятался. Заберется туда, ножки вытянет и сидит часами, звука не подаст. Мы думали, так немым и останешься.

– Странно. Не помню. И когда я заговорил? Как это было?

– Сейчас уже и не вспомню. Но заговорил так, что остановить не могли. Ой, – удивляется, увидев фото Насти и Матвея, – а эта девушка…

– Ты же сама ее приняла мне в помощницы. Настя.

– Да–да, помню, Анастасия