Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан
Дверь у него приоткрыта, и я вхожу без стука.
Айдар сидит, уткнувшись в монитор, телефон прижат к уху. Увидев меня, быстро заканчивает разговор:
— Быстрее, ребят. Уже давно в Инсте (соцсеть, запрещенная на территории РК) и Ютьюбе должны быть нарезки, а их нет! Давай-давайте!
Кладет трубку, вопросительно смотрит на меня.
— Это что за аттракцион неслыханной щедрости? — спрашиваю, улыбнувшись.
— О чем ты? — он морщит лоб.
— Слушай, ну молодец, — говорю искренне. — Ребята голодные, уставшие, а ты им пиццу с колой заказал. Это же базовый минимум. Спасибо.
Его лицо меняется. Сначала растерянность, потом легкое смущение, и, наконец, он мотает головой.
— Так это не я.
— А кто?
— Миллер, — говорит Айдар. — Позвонил мне и попросил отправить ребят вниз. Он заказал на всю редакцию. Они еще коробку в аппаратную отнесли.
— Ты сейчас серьезно? Миллер?
— Нан урсын, Маруся. Твой Миллер.
— Он не мой, — фыркаю я.
— Ну, короче, Марусь. За что купил — за то продаю.
— Понятно, — резко встаю, забирая тарелку и стакан. — Очки зарабатывает.
Айдар усмехается, а я испепеляю его говорящим взглядом.
— Я-то тут при чем? — поднимает ладони, защищаясь. — Я сам обалдел. Но согласись, это точно плюсик в карму.
— Его карму уже ничего не спасет. Все, я пошла работать, — разворачиваюсь и выхожу.
Глава 29. Фильм не о любви
Слова как волны били сильно, И ночь смывала нас с Земли Всё это кадры кинофильма. Но он уже не о любви, Но он совсем не о любви!
Виктория Дайнеко, "Фильм не о любви"
Наш экстренный выпуск в YouTube набирает рекордное количество просмотров за час. Так получилось, что именно мы в этот момент выходили в прямой эфир, и теперь Ерлан попал во все новостные ленты по всему миру. Зарубежные СМИ на разных языках уже написали о захвате заложников в Казахстане и о стрельбе в прямом эфире.
— Я только что от Миллера, Марусь, — первое, что говорит Айдар, когда входит в мой кабинет. — Говорит, на него вышли с «Франс Пресс» и «Аль-Джазиры», просят продать им картинку без плашек.
— Даже не знаю, что сказать, — развожу руками. — Слава авторским правам, что ли?
— Да я сам охренел. Что Ерлан говорит?
— Только что с ним переписывалась, — открываю на мониторе вкладку с WhatsApp. — Они все ждут. Министр сам ведет переговоры. Один из этих придурков держит девушку на мушке. Ерлан сказал, она сотрудница банка. А еще Вика записала интервью у родителей одной из заложниц. У девушки астма. Мама боится, что у дочери на фоне стресса начнется приступ.
— Черт. Когда же штурм?
Повернувшись к компьютеру, обновляю ленту, но ничего не изменилось.
— Что еще говорит Миллер?
— Ну, что уговорит, — ох уж эта ухмылка Айдара, которая уже подбешивает. Зря я ему рассказала о том, что Артур — мой бывший муж. — Сказал, что мы отлично отработали первые два эфира.
— Это потому, что у нас в прямом эфире стреляли, — пожимаю плечами. — Оказались в нужном месте в нужное время. В отличие от заложников.
— В общем, руководство довольно, в том числе и учредители. Жги дальше.
Закатываю глаза, поворачиваюсь к монитору, а Айдар, поняв, что я больше не буду это обсуждать, выходит. Возвращаюсь к работе, и через минуту приходит сообщение от Ерлана: «Начался штурм».
— Вот черт!
Набираю главреда по внутреннему, сообщаю о том, что начался штурм. У нас эфир через полчаса, к тому моменту должна уже быть картинка. Даю задание ребятам шерстить сеть в поисках видео от очевидцев. Параллельно ждем видео от наших.
И начинается новая, бешеная гонка. Адреналин, который только-только начал спадать, снова заливает всё тело ледяным огнем. Уже смонтированы сюжеты о родственниках заложников, которые стоят за ограждением и ждут своих близких, о реакции руководства банка, об экстренном совещании в Правительстве в связи с последними событиями. Поступает информация о том, что один из преступников ранен.
Минуты сливаются в сплошной вихрь криков, команд, звонков. Я не чувствую усталости — только жгучее желание успеть всё.
За четыре минуты до эфира срываюсь с места, сжимая в ладони смятые листы верстки. Лечу по коридорам вниз, в аппаратную. Хорошо, что додумалась надеть кроссовки. Влетаю в аппаратную ровно за минуту. Все на местах. У нас боевая готовность.
И снова заставка. Студия. Диктор в кадре.
На главном мониторе — прямая картинка. Ерлан говорит чуть запыхавшись, но четко:
— Штурмовая группа ровно полчаса назад обезвредила двоих преступников, захвативших отделение банка. Одного из них вывели в наручниках, второго увезли на носилках — он ранен. Никто из заложников, к счастью, не пострадал, но всех их все равно осмотрели врачи. Троих отправили в больницу, как нам сообщили, с сильнейшей реакцией на стресс.
Картинка перекрывает его стендап. На экране — люди, выбегающие из стеклянных дверей. Они не бегут — они почти падают, их ноги подкашиваются, на лицах — вперемешку ужас, слезы, облегчение.
Я смотрю на это, и в горле встает горячий, тугой ком. Непроизвольно прикладываю ладонь к груди, будто могу унять бешеный стук сердца. Страшно. Страшно представить, что они пережили.
А потом камера ловит ту самую девушку с астмой. Я помню: родители показывали на камеру ее фото. Ее выводят, она шатается. И тут из-за ограждения срывается женщина — ее мать. Они сталкиваются в объятиях, и девушка начинает рыдать, вжимаясь в плечо матери.
Через пятнадцать минут завершаем эфир. Это наш последний экстренный выпуск. Дальше — «Итоги за неделю». Когда новостная заставка исчезает с экрана, в аппаратной на секунду воцаряется тишина, а потом раздаются аплодисменты. Всё закончилось. Мы отработали.
Я выжата как лимон. Только сейчас волна адреналина отступает, обнажая чудовищную, тотальную усталость в каждой клетке. Иду в студию, где с Арнибека как раз снимают микрофон. Он выглядит измотанным, но собранным.
Подхожу, когда он встает, и приобнимаю его.
— Молодец, Арни. Всё отлично вел.
— Это всё ты, Мар. Никто другой бы так не справился.
Идем вместе в редакцию. В коридоре спрашиваю:
— Домой?
— Заеду к дочкам сначала, — говорит он, и в его голосе появляются теплые нотки. — Должен был забрать их сегодня, повести в торговый центр. Но вот… так вышло. Амина, — упоминает