Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Мара вздрагивает, открывает глаза и непонимающе смотрит на меня пару секунд. Потом в них вспыхивает удивление и настороженность.

Я не отвожу руку. Мы так близко. Я вижу каждую ресницу, родинку у виска и маленький шрам на переносице — расковыряла болячку, когда в детстве болела ветрянкой. Я знаю ее всю, я помню ее. И в голове только одна, навязчивая, безумная мысль: как хочется ее снова поцеловать. Сейчас. Сразу. Забыть всё плохое.

— Убери руки, Миллер, — тихо и холодно требует она.

Выдыхаю. Поднимаю ладони в знак капитуляции, медленно отодвигаюсь и сажусь на свое место, выпрямив спину.

Она отводит взгляд, собирается с мыслями.

— Спасибо, что подвез. Завтра Айдар будет на выпуске, он дал мне выходной в счет того, что был на больничном, — сообщает отстраненно, а между строк я читаю: «Как хорошо, что завтра я тебя не увижу».

— Когда ты уходишь в отпуск? — спрашиваю, потому что не могу заставить себя просто замолчать и отпустить ее.

— В сентябре.

— У тебя в сентябре день рождения. Не смотри так, я помню, что он 6 сентября.

— Да. Я привыкла работать всё лето, а в сентябре уезжать куда-нибудь.

— Куда собираешься?

— В Непал.

Я не могу сдержать короткую, удивленную усмешку.

— Что? — она настораживается.

— Интересный выбор, — говорю я.

— Самое главное, что это мой выбор, — парирует она. — Еще раз спасибо. Прощай.

Она хватает сумку, тянется к ручке. Я автоматически делаю то же самое — хочу проводить ее до подъезда.

— Не надо. Не выходи. Я не хочу, чтобы ты меня провожал.

Это уже слишком. Злость, сдерживаемая весь вечер, закипает в глубине. Я стискиваю зубы так, что боль отдается в висках. Но сдерживаюсь. Просто киваю, откидываясь на спинку сиденья.

Хорошо. Как скажешь.

Она выскальзывает наружу, захлопывает дверь. И я смотрю, как она, ссутулившись от холода, обняв себя за плечи, бежит по мокрому асфальту к подъезду.

Голуби прячутся, В небо не хочется. В списке не значится, И значит не молится. Ты разбегаешься Над моей пропастью. После раскаешься, И крыльями в лопасти.

Земфира, "Не отпускай"

Мара

Свет, просачивающийся сквозь плотные шторы, не режет глаза, а мягко размывает очертания комнаты. Я лежу, уставившись в потолок.

Сегодня внеплановый выходной. Никуда не надо бежать, никого не надо координировать, контролировать, проверять тексты и сидеть до победного. Последние недели я работала не по своему графику и, как обычно, с девяти утра до десяти вечера. Такая работа действительно хороша для незамужних и бездетных. Никуда не надо бежать, торопиться домой, брать больничные, когда дети болеют, и испытывать постоянное чувство вины, будто ты упускаешь что-то важное. Я люблю свою работу, я готова быть на посту, как только меня позовут, но сейчас я просто наслаждаюсь тишиной.

Мысли, не скованные текстами и дедлайнами, начинают бродить свободно и неизбежно приплывают к вчерашнему вечеру. К машине. К дождю за стеклом. К его руке на руле, к его резкому профилю в свете светофора. И к тем нескольким секундам, когда я проснулась от его прикосновения. Он был так близко. Я видела каждую деталь его лица — знакомую и одновременно чужую. Щетину на щеке, морщинки у глаз, которых раньше не было и которые, наверное, недавно появились. В его взгляде было что-то невыносимо знакомое и при этом абсолютно новое.

И если бы я его не остановила, он бы поцеловал меня. Я это знала. И от одной этой мысли до сих пор сводит живот. Не от страха, нет. От того, что мы снова вошли в этот замкнутый круг. Но в этот раз я держу дистанцию, а он пытается прорваться сквозь глухую оборону.

Зря я согласилась на эту поездку. Надо было остаться в редакции, переждать ливень у Айдара, выпить еще одну чашку латте из автомата и посмотреть с ним «Итоги». Что мы, в первый раз, что ли? Но я поехала с ним, потому что очень устала и хотела поскорее домой.

А теперь я хожу по квартире, как сомнамбула. Понедельник тянется как типичный день-тюлень. Валяюсь на диване, ем мороженое прямо из банки, скролю ленту инсты совершенно бесцельно. Отдых, которого я так ждала, кажется бессмысленным. Я пытаюсь читать новостные паблики, но буквы не складываются в слова. Видно, понедельник — день действительно тяжелый.

Ближе к обеду звонит Жанибек.

Его голос в трубке — теплый и заботливый, будто он и только он может решить все мои проблемы.

— Мара, привет. Как ты? Хотел сегодня увидеться, если ты не против.

Я слушаю его и с грустью понимаю, что я о нем не думала так, как он обо мне. Не скучала. Не прокручивала в голове наши разговоры. Он был приятным собеседником, галантным джентльменом и, бесспорно, умным профессионалом. Но разве так должно быть? Разве в начале, когда всё только начинается, не должно быть трепета, этих глупых бабочек в животе, ожидания звонка и бессознательного поиска его лица в толпе?

С Артуром это было. С самого первого дня в редакции. Это было удушающее, болезненное, всепоглощающее чувство, которое сводило с ума. И сейчас, даже спустя годы разлуки и попыток забыть, его близость, которую я вовсе не хотела, всё еще бьет током. А с Жанибеком… штиль. Приятный, безопасный, предсказуемый штиль.

И я понимаю, что не имею права дурить ему голову. Но я боюсь ему в этом признаться, потому что моя система навигации сломалась.

Но что, если этот штиль — и есть то, что мне нужно для счастья? Что, если я просто не научилась чувствовать и любить по-другому? Может, нужно дать шанс. Еще один. Попробовать построить те самые здоровые отношения, о которых говорила психолог.

— Да, — соглашаюсь. — Давай встретимся. В центре?

— Да, я могу заехать.

— Нет-нет, такие пробки. Я сама приеду.

Мы выбираем ресторан рядом с торговым центром. Вечером я приезжаю туда на такси, а он уже ждет у фонтана и улыбается. Идеальный. Сплошной «грин флаг», как говорят сейчас. Он говорит, что смотрел вчерашние выпуски, но не хотел отвлекать, поэтому не писал и не звонил. Потом я слышу много комплиментов в свой адрес: умная, интересная, сильная. И контрольный в голову: «я думаю о тебе неприлично много».

Жанибек смотрит на меня так, как должен смотреть мужчина на женщину, которая ему нравится, — с открытым восхищением, без холодности,