В темном уголке сердца - Лисина Кони

Отлично. Тогда играем по моим правилам.

— Все в порядке? — спрашиваю я, засунув руки в карманы. Нарочно держу голос непринужденным.

Мужчина настороженно смотрит на меня снова.

— Ты коп? — Его голос не такой низкий, как я ожидал.

Я игнорирую вопрос.

— Мне просто интересно, почему вы уже минут двадцать не сводите глаз с той двери.

Он фыркает.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Я снова смотрю на дверь — она открывается, но выходит не Мэдди. Я не хочу, чтобы она увидела этого типа, поэтому решаю свернуть разговор.

— Если вы никого не ждете, советую немедленно покинуть эту парковку.

Это его задевает. Я вижу: он понимает, что сейчас не в выгодном положении — я стою рядом, а он пристегнут ремнем в машине.

— Так ты коп или нет? — спрашивает он снова, явно нервничая из-за этой возможности.

— Может быть.

Между нами повисает долгая пауза, после чего он заводит двигатель.

Я знал. Блять, я знал, что он никого не ждал.

Не глядя на меня, он срывается с места и уезжает, но я возвращаюсь к своей машине только тогда, когда его фары исчезают за поворотом. Скатертью дорога.

Я не хочу пугать Мэдди рассказами о возможных придурках, ошивающихся возле ее работы в такое время, но с Моникой я обязательно поговорю.

Или, что еще лучше, буду заезжать за Мэдди, когда у нее ночные смены.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, насколько она безумна. Я ей не друг, не брат, вообще никто, чтобы так о ней заботиться. Сегодня я оказался здесь совершенно случайно. Поэтому и предложил подвезти. Но я не могу специально подстраиваться ради нее.

Здесь могут быть опасные люди. Кто-то может причинить ей вред.

И одна эта возможность сжигает меня заживо.

Когда я подхожу к машине, дверь у Моники снова открывается, и на этот раз выходит Мэдди с пакетом навынос в одной руке. Она ослепляет меня одной из своих сладких улыбок.

— Я знаю, ты уже ужинал, но это было давно, так что я взяла тебе куриные крылышки. Нормально?

Черт.

Ее улыбка становится шире, и темная воронка в моей груди — тоже.

Черт.

Я прочищаю горло и отвожу взгляд.

— Поехали, отвезу тебя домой.

Мэдди

Есть кое-что, что стоит сказать о влечении. Оно, как и обида, неподвластно контролю — уж я-то это знаю, потому что пыталась.

Мне было пять, когда я впервые почувствовала обиду. Я до сих пор помню это так, будто все случилось вчера, а не шестнадцать лет назад.

Когда я впервые приехала к маме в реабилитационный центр после того, как переехала к брату и Грейс, от одного вида ее в том месте, вдали от меня, в животе осело странное чувство. Что-то тяжелое и кислое — с таким я раньше не сталкивалась, но уже знала, что мне это не нравится.

Лишь гораздо позже я начала замечать, что у всех вокруг — в школе и в балетной студии — есть родитель, в чьи объятия можно броситься. Мама, папа, отчим — разве это имело значение?

Сначала появилась обида, злость и даже ненависть. Почему у всех моих друзей есть мама и папа, а у меня — нет?

Потом пришло чувство вины.

Да, у меня не было мамы, которая читала бы сказки на ночь и учила кататься на велосипеде, и не было папы, который защищал бы меня и играл со мной в домике. Но я вовсе не была одна. Я не была одинока. У меня были старший брат и невестка, которые ни разу не колебались, делая для меня все это — и даже больше.

Со временем обида на маму превратилась в обиду на саму себя. Потому что у меня были люди, которые меня любили и за меня переживали, а я все равно не могла залатать эту зияющую дыру в груди. Этого по-прежнему было недостаточно, чтобы исцелить. И сейчас недостаточно.

Она называла меня неблагодарной, и, пожалуй… что ж. Она была права.

Откинувшись на безупречное сиденье машины Джеймса после того, как подсказала дорогу к своей квартире, я мысленно делаю заметку написать подругам и наконец выбраться с ними на обед. Мы давно этого не делали, а они всегда умеют держать монстров на расстоянии.

И еще одну, куда более срочную, — напомнить своему мозгу, что какое бы влечение я ни испытывала к мужчине рядом со мной, ему пора прекратиться. Немедленно.

Он твой гораздо более взрослый физиотерапевт. Тебе не следует думать о его руках, ладонях, бороде или красивом лице. Хватит.

Позади нас сигналит машина, и Джеймс наконец смотрит на меня, словно резкий звук вырвал его из какого-то туманного состояния. Он кивает на пакет с едой.

— Можешь поесть в машине. Пока выберемся из пробки, все остынет.

Ага, как же. Ты видел эти кожаные сиденья? Мне и так неловко, что салон наполняется запахом острых куриных крылышек.

— Спасибо, я подожду.

— Я настаиваю.

— Я тоже.

Кажется, он хмыкает.

— Ты всегда добиваешься своего, да? — спрашивает он без настоящей злости в голосе, перестраиваясь, и мне действительно стоит перестать пожирать взглядом его руки, когда он крутит руль. Это совершенно непродуктивно, и я чувствую себя первоклассной извращенкой.

— Не уверена, док. Насколько я помню, я в этой машине потому, что ты так сказал.

— Ты могла отказаться.

— Я и отказалась.

— Хм. Этого момента я не помню.

Это что, крошечный намек на веселье в его голосе?

Мне, должно быть, мерещится. Или у меня поднимается температура.

Между нами снова воцаряется тишина, но она не неловкая. Мы смотрим на людей в хоккейных майках, которые перебегают между машинами по загруженным полосам. И тут до меня доходит, что арена всего в нескольких кварталах отсюда, отсюда и пробка. Моника постоянно включает в баре какие-то спортивные матчи, но я за ними не слежу, так что половину времени понятия не имею, что вообще происходит.

Джеймс нарушает молчание, что меня удивляет, учитывая его обычный обет молчания.

— Я был прав, что отвез тебя домой. За такси ты бы отдала безумные деньги.

Я бросаю на него взгляд, не слишком стараясь быть незаметной. С каких пор мы болтаем вот так, ни о чем?

Хотя я и не жалуюсь. Вовсе нет.

— Похоже, мы тут надолго, — говорю я, все еще не понимая, где именно мы находимся в наших отношениях «врач — пациент — попутчики». — Я так