Опорочить чемпионку - Юлия Михайловна Герман

— Значит, — Мик чешет подбородок, — это то, чем ты хочешь заниматься и дальше?

— Да.

Официант приносит стейки из лосося и вино. Мик наливает мне в бокал, затем себе. Я машинально делаю глоток. Прохладная жидкость обжигает горло, но не может погасить внутренний жар.

— За что ты меня ненавидишь, Ариана? — внезапно спрашивает он, ставя бокал на стол. — Ну, кроме очевидного. Я — брат твоего парня, и я веду себя как мудак. Но это все поверхностно. В чем настоящая причина?

Я замираю, бокал застывает в моей руке.

— Я… не ненавижу тебя.

— С первой встречи у фонтана ты невзлюбила меня. Почему? Что я такого сделал?

Я вздыхаю, отставляя бокал, в панике думая над ответом.

— Ты… — выдыхаю я, наконец поднимая на него взгляд. — Ты с первого взгляда произвел на меня впечатление не просто самоуверенного парня, а наглого, считающего, что весь мир вертится вокруг тебя. И я никогда не общалась с такими, как ты. По крайней мере, никому не удавалось с первой встречи вывести меня из себя, — чувствую, как лицо покрывается краской. — Ты пользуешься своей внешностью и харизмой как оружием, не задумываясь о том, кого ранишь. Ты живешь по принципу “все или ничего”, не неся ответственности за последствия. И знаешь… в моей жизни уже есть человек, похожий на тебя.

— Кто? — мне кажется, я слышу в его голосе нотки ревности.

— Мой отец.

Признание вырывается само, ошеломляя меня. Я никогда не говорила об этом вслух. Ни с Виком, ни с Сашей. Для последней у меня идеальная семья, и я не хочу ее разубеждать в этом. Отчего-то мне безумно стыдно, что мама терпит такое отношение.

Но с Миком… Ему я без стеснения выкладываю эту грязную, больную правду.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется, исчезает насмешка, появляется понимание, даже какая-то странная грусть.

— Я не твой отец, Ариана, — наконец произносит он тихо. — И я… я умею нести ответственность. Просто… не за то, чего от меня ждут.

— А за что? — в голосе звучит горечь. — Просто пока я не вижу причин для этого, понимаешь? — смотрит так пристально, что кажется, вглядывается в самую глубину моей души.

— Нет, не понимаю. Разве ответственность — это не то, чтобы делать именно то, что должен, невзирая на свои желания?

— Нет. Ответственность — это то, что ты добровольно решаешь взять на себя и нести ее до последнего. Я же пока не принимал подобного решения.

— Поэтому предпочитаешь быть ветреным подонком?

Он сжимает челюсти, и я вижу, как Гордеев играет желваками.

— Да, я поступаю как ублюдок. Но с тобой… — он проводит рукой по волосам, и в этом жесте впервые за весь вечер я вижу неуверенность. — С тобой все по-другому. И я не знаю, как с этим быть.

Его искренность опаснее любой лжи. Она разбивает выстроенную мной защиту в пух и прах, застав меня тем самым врасплох.

— Я боюсь, — снова признаюсь я, и на этот раз голос не дрожит. — Я боюсь всего этого, — киваю на нас с ним. — Я боюсь, что весь мой мир рухнет из-за тебя. Ты несешь за собой хаос, Мик. А я всю жизнь выстраиваю порядок.

— Порядок, в котором ты задыхаешься, — констатирует он. — Ты говоришь, что теннис — это все, что тебе нужно. Это правда? Или это просто убежище, куда ты сбегаешь от всего остального? От родителей, которые не любят друг друга? От отношений, в которых ты не горишь, а тлеешь?

Его слова бьют, словно пощечины, больно и безжалостно. Я не позволю ему заявлять мне подобное.

— Перестань, — прошу я, но уже не так твердо, как прежде.

— Не могу, — качает головой он. — Потому что я в той же ловушке, что и ты. Только вместо порядка я сею хаос, чтобы все думали, что мне плевать. Потому что не хочу быть, как он… Мой старший братец. А мне… — он замолкает, и его взгляд тонет в моем.

В зале играет тихая, меланхоличная мелодия. Свеча на столе отбрасывает танцующие блики теней на его безупречное лицо, делая его черты еще более резкими, и в то же время я наконец-то замечаю в нем глубину.

Мик протягивает руку через стол, не касаясь меня, просто кладет ее ладонью вверх между нами, давая мне возможность выбора.

Я смотрю на его широкую ладонь, с длинными пальцами. Руку, которая может дарить нежность, но в то же время способна дать отпор.

Сердце бешено колотится в груди. Голос разума кричит, что я должна игнорировать это приглашение. Потому что это точка невозврата!

Но все мое существо, вся уставшая, измученная душа рвутся к этому теплу, к его хаосу.

И я, поддаваясь порыву, опускаю свою руку рядом с его, так, что тыльная сторона моей ладони касается его.

Мик отодвигает свою кисть слегка на себя, дотрагиваясь до меня кончиками пальцев, а затем, едва касаясь, начинает скользить подушечками по моим фалангам. У меня перехватывает дыхание, и я осторожно выпускаю из легких весь воздух.

Я поднимаю глаза к его лицу, и Гордеев, пользуясь моментом, сплетает наши пальцы, поглаживая тыльную сторону моей ладони.

Тепло от его прикосновения разливается по венам, сжигая остатки сопротивления. Я вижу в его глазах искру облегчения, что я чувствую сама.

Вздрагиваю от раздавшегося звонка телефона. И, словно выплывая из густого морока, перевожу взор на смартфон, где на экране ярко горит имя “Виктор”.

Ледяная волна накрывает меня с головой. Легкие обжигает, а в животе образуется вакуум, быстро заполняющийся холодом. Я резко дергаю руку, но Мик не отпускает ее, глядя мне прямо в глаза.

— Выбор за тобой, Ариана, — тихо говорит он. — Я свой уже сделал.

Телефон продолжает звонить, назойливо и неумолимо, разрывая хрупкую магию нашего перемирия на тысячи осколков.

— Ты снова закрылась, — говорит Мик, припарковавшись возле моего дома.

Мы сидим в темном салоне его авто, освещенном только подсветкой приборной панели. Машина стоит вдали от фонарей и любопытных глаз соседей, и это создает иллюзию, что мы одни во всем мире.

Внутри пахнет кожей, дорогим ароматизатором известного брэнда и парфюмом Мика, что навсегда будет ассоциироваться только с ним. И теперь он для меня настолько особенный, что кажется, им пропиталась каждая моя клеточка, вызывая при этом прилив неизвестного до знакомства с ним кайфа.

Меня пугают реакции собственного тела на этого наглеца. И