Опорочить чемпионку - Юлия Михайловна Герман

— Тогда почему ты сейчас здесь, со мной? Почему не уехала на том такси? — давлю я, зная, что играю с огнем. Но другого выхода нет. Нужно выжечь эту ложь дотла.

Она отворачивается, и ее плечи слегка вздрагивают. Черт. Я довел ее до слез? Внутри все сжимается в комок.

— Не знаю, — шепчет она. — Я не знаю почему.

Ее признание, такое тихое и беззащитное, обезоруживает сильнее любой истерики. Я съезжаю на обочину в темном, безлюдном переулке и глушу мотор. Тишина наваливается неподъемной тяжестью.

— Ари, послушай меня, — поворачиваюсь я к ней, заставляя встретиться взглядом. — Я не оправдываюсь. Я знаю, что я мудак. Знаю, что для всех вокруг я — безответственный бабник и неудачник на фоне идеального братца. И большая часть этой репутации — моя собственная вина.

Она смотрит на меня не отрываясь, и в ее глазах я читаю недоумение. Она ждала нападения, давления. Но не этого. Не искренности.

— Но с тобой все иначе, — продолжаю я, и слова даются с трудом, будто я вытаскиваю их клещами из самого нутра. — Ты… ты выбиваешь меня из колеи. С первой же секунды. Ты заставляешь меня чувствовать себя дерьмом, и в то же время… ты единственная, кого я ищу взглядом, где бы ни находился. Все мои сны о тебе, и я, черт возьми, больше не могу этому сопротивляться.

Я замолкаю, давая время ведьме переварить мои слова. Ее грудь тяжело вздымается. В салоне темно, и только свет приборной панели выхватывает из мрака ее влажные глаза и блеск слез на ресницах.

— Мы не можем это сделать, Мик, — голос ее дрожит. — Это неправильно. Это предательство.

— А что правильно? — спрашиваю я тихо. — Жить по тем правилам, что кто-то придумал? Тратить свою единственную жизнь на отношения, в которых ты задыхаешься? Ради чего? Ради того, чтобы кому-то было хорошо от твоей правильности? Вик этого не стоит. Никто этого не стоит.

Она молчит, и я вижу, как в ней борются два начала: долг и та самая, запретная, порочная страсть, что свела нас здесь и сейчас.

— Я боюсь, — признается Ари, и в этом признании — вся ее уязвимость.

Медленно, давая ей время отстраниться, я протягиваю руку и касаюсь ее пальцев. Она вздрагивает, но не убирает руку.

— Я тоже, — признаюсь я, и это тоже правда. Я боюсь этого чувства. Боюсь его силы. Боюсь, что оно снесет мне голову. — Но я больше не могу делать вид, что тебя не существует.

Я переплетаю свои пальцы с ее. Ее ладонь холодная, а моя — горячая. Противоречие, как и мы сами.

— Поедем, — говорю я, не отпуская ее руку. — Просто поужинаем и поговорим. Никаких условий. Никаких обязательств. Один вечер. Дай мне его, Ариана. А потом… потом решим.

Она смотрит на наши сплетенные руки, затем поднимает на меня взгляд. И в ее синих, бездонных глазах я наконец-то вижу не отвращение, не злость и не страх. Я вижу ту же борьбу, что бушует во мне. Вижу боль и надежду.

Она медленно, почти незаметно кивает.

— Хорошо, — выдыхает ведьма. — Один вечер.

Ариана

— Ари? Что-то случилось? — оборачивается ко мне Мик у входа в ресторан.

Меня накрывает паникой, страхом и стыдом. То, что мы делаем, — это аморально. То, что я делаю, — это недопустимо!

— Ариана, — спускается Гордеев на пару ступенек вниз и встает напротив меня. — Ты побледнела.

— Я не могу… — произношу онемевшими губами.

— Ты пообещала один ужин, — говорит он тихо, понижая голос, и от его низкого тембра по коже рассыпаются мурашки.

— Это… Это ошибка.

Ребра сдавливают легкие, и мне становится невыносимо сложно дышать.

— Эй, — произносит Гордеев как-то слишком ласково, отчего глаза начинает жечь. — Ты ничего плохого не делаешь, — стоит неприлично близко. — Это всего лишь ужин. Ты просто удовлетворяешь базовую потребность своего организма.

— Но мы знаем, что это не просто ужин! — рвано шепчу я, отчаянно пытаясь отыскать в его глазах хоть каплю того циничного подонка, которого так удобно ненавидеть. Но его нет. Передо мной стоит кто-то другой. Кто-то, кто видит меня насквозь и говорит с той самой частью моей души, которую я сама стараюсь игнорировать.

— Знаем, — соглашается он, не отводя взгляда.

Синие радужки, которые обычно сверкают дерзостью, сейчас кажутся глубинами океанов, где прячется столько всего неизведанного, что требуется хотя бы нырнуть в них, чтобы узнать их наполнение.

— Но мы можем сделать вид. Хотя бы на час. Считай это нейтральной территорией. Мы не будем говорить о наших обязательствах перед другими людьми. Сейчас на ужин пойдут двое людей. Будем только ты, я и еда. Дай себе эту передышку, Ари. Нельзя все время находиться в таком стрессе, в котором ты себя держишь.

Его слова находят во мне отклик. Эта внутренняя борьба, постоянное напряжение выматывают сильнее любых тренировок. Я так устала отрицать собственные эмоции, и злиться на себя и на него нет никаких сил.

Я медленно перевожу взгляд на дверь ресторана, затем снова на Мика. Он ждет. Не давит, не торопит. Просто ждет моего решения.

Глубокий вдох. Выдох. Еще один.

— Хорошо, — говорю я, и голос звучит хрипло, но твердо. — Но без самодеятельности.

Уголки губ Гордеева приподнимаются в легкой, почти невесомой улыбке.

— Только ужин, — подтверждает он.

И на этот раз, когда он поворачивается, чтобы открыть для меня дверь, я делаю шаг вперед. Шаг в неизвестность, которая пугает и манит с одинаковой силой.

Атмосфера вокруг кажется расслабляющей и довольно интимной. Темные цвета в интерьере, тяжелые портьеры, приглушенные голоса, мягкий свет от бра на стенах — все в этом месте дышит спокойствием и уединением. Именно таким, видимо, и был расчет Мика. Официант, получив заказ, растворяется в полумраке зала, оставляя нас наедине за столиком в углу.

Неловкое молчание повисает между нами, густое и тягучее. Я смотрю на сверкающие столовые приборы, чувствуя, как жар разливается по щекам. Каждая клеточка моего тела вибрирует, реагируя на его присутствие.

Мик сидит напротив, откинувшись на спинку стула, и я кожей чувствую его тяжелый взгляд.

— Ну что, — наконец разрывает тишину его низкий голос. — Как плечо?

Вопрос застает врасплох. Я ожидала колкостей, провокаций, но не этого.

— В порядке, — бормочу я, не поднимая глаз. — Тренировка была тяжелой.

— Тебе нужно дать плечу восстановиться полностью…

— Я слишком люблю теннис, чтобы жить без него еще несколько месяцев. И даже страшно представить, что будет, если я выпаду