Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова
Помогаю ему раздеться, натягиваю пижаму, укрываю одеялом. Он уже почти в полусне, дыхание выравнивается, ресницы перестают вздрагивать. Я уже думаю, что все, уснул, но вдруг он открывает глаза.
— Мам, — шепчет тихо, — а дядя Марк... он завтра придет?
Я замираю на секунду.
— Не знаю, малыш. Спи.
Он не успокаивается. Поворачивает голову к двери, за которой в гостиной остался Марк, и кричит громко, насколько хватает сил:
— Дядя Марк, ты завтра придешь?
Тишина. Я стою, не дыша. Слышу только свое сердце.
Потом усталый, но ровный голос:
— Посмотрим.
Меня обжигает внутри. Сильно, резко, как от открытой печи.
Ваня засыпает быстро — дыхание выравнивается, ресницы перестают вздрагивать, пальцы разжимаются, выпуская край одеяла. Я сижу рядом еще пару минут, вслушиваясь в эту ровную, детскую тишину. Потом встаю и выхожу в гостиную.
Свет приглушен. Горит только торшер в углу, отбрасывая теплое желтое пятно на ковер. Конструктор наполовину. Марк сидит на полу и аккуратно собирает оставшиеся детали в коробку. Спокойный. Уставший. Движения медленные, почти сонные.
Я подхожу к окну. Смотрю в темноту. За стеклом только снег и редкие огни дальних домов, размытые морозной дымкой. Ни звезд, ни месяца. Одна белая пустота.
Тишина.
Стою, чувствуя, как в груди поднимается что-то тяжелое, липкое. Оно выползает из самой глубины, оттуда, где я храню то, о чем стараюсь не думать.
Сергей.
Я не хочу вспоминать. Не хочу сравнивать. Но память не спрашивает. Она приходит сама — резко, без стука. Тот звонок, тот голос в трубке: «Наталья Петровна, держитесь». И после — тишина, которая длилась месяцами.
С тех пор я не строю планов дальше недели. Потому что, когда строишь — теряешь.
Я чувствую взгляд Марка. Кожей, затылком, каждой клеткой. Обернуться или нет? Не оборачиваюсь. Просто стою, смотрю в окно, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
— Наталья, — говорит он тихо.
Я поворачиваюсь.
Он смотрит на меня. Долго. Молча. В этом взгляде все: усталость, бессонная ночь, вчерашний разговор, сегодняшняя закрытость. И что-то еще. То, чему я боюсь дать название. То, от чего внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.
Он хочет что-то сказать. Я вижу. Губы чуть приоткрываются, но слова не выходят. Застревают где-то в горле.
Я тоже хочу спросить.
«Что у тебя происходит?»
«Ты уедешь?»
«Ты врешь, когда говоришь «посмотрим»?»
Не спрашиваю.
Он отводит взгляд первый. Медленно поднимается с пола, будто каждое движение дается с трудом.
— Спасибо за вечер, — говорит просто.
Киваю. Слова застряли где-то там же, где и вопросы.
Он одевается и уходит. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно.
Я остаюсь одна.
Тишина давит на уши. Слышно только, как тикают часы на кухне, и как где-то за стеной гудит холодильник.
Я подхожу к конструктору. Опускаюсь на корточки. Провожу пальцами по пластиковой детали — гладкой, холодной, чужой. Она еще хранит тепло его рук.
И вдруг понимаю: я боюсь не того, что он уедет.
Я боюсь того, что хочу, чтобы он остался.
В груди снова тепло. Разливается медленно, откуда-то из-под ребер, заполняя пустоту, о которой я давно старалась не думать.
И я не знаю, как его остановить.
Глава 21. Марк
Я просыпаюсь от ощущения, что за мной наблюдают.
Не знаю, откуда берется это чувство, может, на подкорке записано еще с пещерных времен, когда взгляд хищника означал скорый конец. Но оно есть. Липкое, тягучее, неприятное.
Я открываю глаза.
И в лицо мне упирается холодный, влажный нос.
— А-а-а! — Я дергаюсь, ударяясь затылком о спинку кровати. — Ты серьезно?!
Байкал стоит надо мной и смотрит прямо в глаза. Огромный, белый, невозмутимый. Не лает. Не виляет хвостом. Просто смотрит. В его взгляде — вся бесконечная мудрость северных равнин и легкое презрение к человеку, который посмел спать дольше положенного.
— Ты что тут делаешь? — сиплю я, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. — Как ты вообще… А, черт.
Вспоминаю.
Вчера вечером я вернулся домой очень уставший. На улице было под сорок, ветер сдувал все, что плохо лежит, а Байкал сидел в своем вольере и смотрел на меня с таким выражением, будто я лично обрек его на замерзание. Я продержался минут пять. Потом открыл дверь, и он влетел в дом, как ледокол, снося все на своем пути.
Теперь он здесь. И, кажется, собирается остаться навсегда.
Байкал тяжело вздыхает. Очень театрально. И кладет тяжелую лапу прямо на край кровати.
— Даже не думай, — говорю я. — Это моя территория.
Он смотрит еще внимательнее. Лапа продавливает матрас.
Телефон вибрирует. Я хватаю его как спасательный круг.
Якут: «Не спишь? Ты как там? Освоился? Как дела с твоей проблемой?»
Я печатаю одной рукой, второй отодвигая собачью лапу.
Марк: «Байкал разбудил своим носом. Начинаю привыкать. Проблема да, финальная стадия. Три-пять дней — и свобода».
Якут отвечает мгновенно.
Якут: «В смысле разбудил носом? Ты в вольере спишь что ли?»
Марк: «Смешно. Холодно было вечером, я впустил его в дом».
Пауза. Потом три точки, и текст прилетает, чувствуется, что Якут набирал его с особым смаком.
Якут: «С ума сошел? Ему не холодно. У него подшерсток, знаешь ли, не твой итальянский пуховик. А впуская в тепло, ты сбиваешь ему биоритмы. Организм думает, что весна. Выпусти обратно, пока он линять не начал у тебя на диване».
Я смотрю на Байкала. Байкал смотрит на меня. Кажется, он все понимает и заранее меня осуждает.
Марк: «Как все сложно. Надо правильных