Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Ваня, — говорю я, прикрывая глаза. — Дай маме немного посидеть в тишине.

Он звонко и заливисто смеется, будто я сказала что-то невероятно смешное, и уносится обратно в комнату, оставляя за собой след из игрушек, вопросов и счастья.

Я стою посреди кухни, сжимая в руках еще не заваренный чайник, и вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Смотрю на часы над плитой. Половина седьмого. Ваня носится по комнате, гремит деталями конструктора, что-то напевает себе под нос. За окном уже темно, только снег искрится в свете уличного фонаря.

Я ловлю себя на том, что считаю, сколько осталось.

И пугаюсь. Потому что жду не ужина. Не спокойного вечера. Не того момента, когда Ваня наконец уснет и можно будет выдохнуть. Я жду, когда в дверь позвонят.

Я жду Марка.

Эта мысль приходит резко, как холодная вода за шиворот. Я замираю с чайником в руках, глядя на свое отражение в темном окне.

Это неправильно. Я знаю это каждой клеткой, каждым воспоминанием, каждым шрамом, который давно зажил сверху, но внутри все еще ноет, если надавить.

Но ничего не могу с собой сделать.

Звонок раздается ровно в семь.

Я вздрагиваю, хотя ждала его весь вечер. Ваня с воплем «Я открою!» проносится мимо, чудом не снося меня с ног. Слышу щелчок замка, потом радостное:

— Дядя Марк!

Голос у него такой, будто к нам приехал цирк, Чысхаан и целый зоопарк одновременно.

Иду в прихожую, нервно вытирая руки о джинсы. Марк стоит на пороге, отряхивает снег с плеч. Взгляд усталый, но, когда он смотрит на Ваню, повисшего на его руке, уголки губ сами ползут вверх.

— Проходите, — говорю тихо. — Раздевайтесь.

Он кивает. Стягивает доху, вешает на крючок. Под дохой простая рубашка, темная, рукава уже немного мнутся после дня. Волосы взлохмачены, будто он все время запускал в них руки.

Мы встречаемся взглядами.

Секунда. Две.

В прихожей вдруг становится очень тесно. Слышно только, как Ваня сопит рядом и как тикают часы на кухне.

— Чай будете? — спрашиваю, чтобы разорвать тишину.

— Если можно, — отвечает он.

— Проходите в комнату. Я принесу.

Он идет за Ваней, а я остаюсь на секунду, прижимая ладони к горящим щекам. Глупо. Взрослая женщина, а стоишь, как девчонка перед первым свиданием.

Захожу в комнату с чашками и замираю в дверях.

Марк сидит на полу рядом с Ваней.

Рукава рубашки закатаны до локтей. Волосы падают на лоб. Щурится, читая инструкцию, разложенную на колене. Пальцы — уверенные, спокойные — держат мелкие детали, вставляют одну в другую, проверяют, поправляют.

Никакого пафоса. Никакой игры на публику. Просто мужчина, который сидит на ковре и собирает конструктор с чужим ребенком.

Ваня завороженно следит за каждым движением.

— Смотри, — говорит Марк негромко. — Здесь шестеренка должна войти в паз. Видишь?

— Ага, — кивает Ваня, не отрывая взгляда от деталей. — А если неправильно?

— Тогда не поедет. Но мы же хотим, чтобы поехал?

— Хотим!

Ваня снова кивает, сосредоточенно хмурится, тянется к конструктору — и через секунду вставляет деталь неправильно. Шестеренка вываливается, падает на ковер.

Я замираю, готовая вмешаться, подбодрить, объяснить. Но Марк не вздыхает. Не закатывает глаза. Не говорит снисходительным тоном «ну что ж ты, смотри внимательнее». Он просто поднимает деталь, протягивает Ване и показывает снова. Терпеливо. Спокойно.

— Давай еще раз. Не торопись.

Ваня пробует опять. Сопит от усердия, язык высунут, пальцы мелко подрагивают. И вдруг — щелчок. Деталь встает на место.

— Получилось! — Ваня вскидывает голову, глаза горят. — Мам, получилось!

Он заливается смехом — звонким, счастливым, запрокинув голову. Марк смотрит на него и тоже смеется. Коротко, негромко, но искренне. Без сдержанности, без привычной маски.

Я стою в дверях и не могу отвести взгляд.

Смотрю на них — на две головы, склоненные над конструктором, темную и светлую. На этот настоящий, живой смех. На то, как Марк поправляет съехавшую деталь, а Ваня тут же тянется помочь.

И внутри что-то щелкает.

«Так выглядит дом».

Мысль приходит сама, без спроса. Тихая, теплая, почти физически ощутимая. И тут же вслед за ней — холод.

Так уже было.

Когда-то давно. Тоже мужчина на полу. Тоже детали. Тоже смех. Сергей чинил Ванину машинку, а Ваня сидел рядом, трогал отвертку, лопотал что-то про колеса. И казалось — все впереди. Целая жизнь. Море времени.

А потом...

Я сглатываю. Прогоняю картинку. Не сейчас. Не здесь.

В этот момент телефон Марка вибрирует. Коротко, один раз — сообщение.

Он мельком смотрит на экран. И я вижу, как меняется его лицо. Это длится не дольше секунды, но я замечаю все: как глаза становятся жесткими, как напрягается челюсть, как исчезает то тепло, что было только что. Он убирает телефон в карман, даже не ответив.

И снова поворачивается к Ване.

— Давай дальше. Теперь колеса.

Голос мягкий, улыбка на месте, но я видела.

«Ты мне не доверяешь», — думаю я.

И это ранит.

Больнее, чем хотелось бы признать. Больнее, чем я готова себе позволить.

Два часа пролетают незаметно. В комнате тепло, пахнет чаем и пластиком от конструктора. Ваня лежит на животе, подперев щеку кулаком, и внимательно следит, как Марк закручивает очередной винтик.

Но глаза у малыша слипаются. Я вижу это по тому, как он трет их кулачками, как начинает зевать, прикрывая рот ладошкой.

— Вань, пора спать, — говорю я мягко.

— Не хочу! — тянет он капризно, хотя голос уже садится от усталости. — Дядя Марк, скажи!

Он поворачивается к Марку, глядя на него снизу вверх с таким выражением, будто ищет поддержки. Марк смотрит на меня, потом на Ваню. Улыбается устало, но тепло.

— Слушай маму, — говорит он негромко. — Продолжим в следующий раз.

Ваня хмурится,