В темном уголке сердца - Лисина Кони

Я вдыхаю. Выдыхаю.

— Сосредоточься, Мэдди.

Я пытаюсь. Ради себя — пытаюсь.

Воспоминания о дне, когда я повредила лодыжку, заполняют голову, но шаги не сбиваются. Я двигаюсь медленно, осторожно, постоянно прислушиваясь к телу.

Я могу это сделать. Я рождена, чтобы танцевать. При других обстоятельствах, возможно, но моя судьба всегда была — носить эти туфли и двигаться в ритме этой музыки. Я знаю это где-то очень глубоко внутри.

Осознание того, что именно здесь мне и место после всей боли и ненависти к себе, — странное чувство. Горько-сладкое.

Разве не этого я хотела? Снова надеть балетки и танцевать. Возвращение туда, где я в своей стихии, наконец снимает часть груза с плеч, и я ускоряюсь — пока не заставляю себя снова замедлиться.

Я не допущу ту же ошибку дважды.

Пианино задевает струны моего сердца, вибрации музыки становятся частью меня. Медленно тот внутренний огонек, который я всегда чувствовала на танцполе, разгорается вновь. В этот момент не важно, что я пропустила прослушивание и что еще несколько месяцев не смогу вернуться в профессиональный балет.

Потому что это — я. Это — моя жизнь. Танец. В любой форме, в какой только возможно. Всегда.

Еще мгновение и я легкая, как перо, сосредоточенная на ощущении ступней, касающихся пола. Композиция заканчивается, начинается новая, такая же трогательная и красивая.

А потом — нога подламывается.

И я падаю.

Я слышу собственный крик. Что именно — не помню.

Я осознаю лишь слезы в глазах и пульсирующую боль в моей больной лодыжке — не такую сильную, как в первый раз, но все равно пугающую.

Со слезами, застилающими зрение, я ползу, пока не добираюсь до сумки, и выключаю колонку. Если я услышу эту музыку еще хоть секунду, то сойду с ума.

Тяжело дыша, я хватаю телефон и разблокирую его.

И что теперь?

Я могла бы позвонить Бет. Или Кайлу. Или любому из друзей, кто живет или работает неподалеку, и я знаю, они придут помочь.

Но сейчас мне нужен только один человек. Есть только один человек, которого я хочу.

Я игнорирую все тревожные сигналы в голове, кричащие, что это крайне неуместно, что я перехожу слишком много границ, что он не ответит.

Я посылаю их к черту, нахожу в контактах его рабочий номер — с того раза, когда он звонил проверить, как я после панической атаки, — и нажимаю «Позвонить».

Он же говорил, что я могу позвонить, если он понадобится. Разве нет?

Проходит секунда. Вторая.

— Кто это?

Горло сухое, как наждачная бумага, и мне больно даже открыть рот. Я слизываю слезы, катящиеся по лицу, но это не помогает.

— Д-Джеймс.

Не доктор Симмонс. Сейчас мне нужен Джеймс.

— Мэдди, что случилось?

Я слышу какое-то движение на фоне.

— Ты ранена? Где ты?

Сквозь панику, застилающую голову, мне удается выговорить, где я нахожусь.

— Это лодыжка? — спрашивает он, и у меня есть ощущение, что он уже знает ответ.

Я сглатываю.

— Б-Болит.

— Черт, — ругается он себе под нос, но я все равно это слышу. Оптимизма это не прибавляет. — Я выезжаю, хорошо? Не двигайся.

— Зал B, — выдыхаю я, обхватывая дрожащими пальцами лодыжку.

У меня так хорошо получалось, а теперь так больно. Так чертовски больно.

— Хорошо, не двигайся, пожалуйста.

Сквозь линию доносятся звуки дороги, и я понимаю, что он уже снаружи. Он правда едет ко мне.

— Постарайся успокоиться. Все будет хорошо, обещаю.

— П-Пожалуйста, быстрее.

— Я сейчас сажусь в машину. Мне нужно положить трубку. Не двигайся, Мэдди. Пожалуйста. Я буду у тебя через несколько минут.

— Хорошо.

Когда он отключается, я делаю глубокий вдох и вытираю слезы.

Закончится ли этот кошмар когда-нибудь?

✽✽✽

Джеймс

Я уже полчаса пялюсь на его сообщение. Он не ждет ответа, но от этого это невидимое давление никуда не девается.

Если в чем Эндрю и не откажешь, так это в настырности. Три месяца он спрашивает — и три месяца получает один отказ за другим. Он знает, что не заслуживает моего времени, но это не мешает ему снова и снова его требовать. В его гребаных мечтах.

Шэдоу и Мист свернулись калачиками на диване, совершенно не подозревая о моей дилемме. Вот бы быть избалованным котом. Я глажу их по маленьким головам, ноль реакции, и беру с кухонного острова кружку с дымящимся кофе. Мозг работает на таких оборотах, что кофеин на меня уже почти не действует.

Отпивая обжигающий глоток, я прислоняюсь к острову и устраиваю дуэль взглядов с телефоном, лежащим на кофейном столике. Когда я вернулся домой больше часа назад, едва успел принять душ и переодеться в спортивные штаны и худи, как начался этот кошмар.

Ты мог бы быть честным с самим собой и признать, что тебе любопытно, что он хочет сказать.

Ага, конечно. С таким же успехом я мог бы прыгнуть с крыши.

Двенадцать лет назад я пообещал себе, что никогда не вернусь к двум людям, которые отняли у меня все. Я не буду с ними разговаривать, говорить о них или искать их. И уж точно не собираюсь начинать сейчас.

Я настолько погружен в мысли, что понимаю, что телефон звонит, позже, чем следовало бы. Мой рабочий телефон.

Нахмурившись, я ставлю кружку на столешницу и иду в гостиную. Сначала думаю, что звонят родители, что было бы странно — отец звонил только вчера. У них есть оба моих номера, и они иногда путаются и набирают не тот.

Но, подходя ближе, я вижу, что номер неизвестный.

Резкое, дурное предчувствие накрывает меня, когда я принимаю вызов.

— Кто это?

Секунда, которая тянется слишком долго, — тишина. А потом до меня доносится ее голос. Дрожащий, надломленный, совершенно не такой.

— Д-Джеймс.

Мое сердце останавливается.

— Мэдди, что случилось? Ты ранена? Где ты?

Мысли несутся с бешеной скоростью. Я рвусь к ключам, запихиваю их в карманы спортивных штанов и натягиваю кроссовки.

Что-то здесь очень не так. И когда она говорит, где находится, меня осеняет.

— Это лодыжка? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Б-Болит.

Я ругаюсь себе под нос.

— Я еду, хорошо? Не двигайся.

Если она начнет двигаться, станет только хуже, но я не говорю этого вслух. Последнее, что сейчас нужно нам обоим, — паника.

— Зал B, — бормочет она, и я догадываюсь, что это номер комнаты. Я надеюсь, что на ресепшене не станут чинить препятствий, но если