В темном уголке сердца - Лисина Кони

— Напоминаю, что студия не несет ответственности в случае травмы! — кричит он нам вслед, когда мы подходим к лифтам.

— Я знаю! Я подписала отказ! — отвечает Мэдди как раз в тот момент, когда двери лифта открываются и мы заходим внутрь. В ее голосе нет злости, что впечатляет, учитывая, что этот тип едва не помешал мне добраться до нее.

Мы молчим, пока я не усаживаю ее на пассажирское сиденье машины. Убедившись, что она в безопасности, я закрываю дверь и сажусь за руль.

— К тебе домой?

Она кивает, и я завожу двигатель. Дорога до ее квартиры проходит в тишине, которую я нарушаю лишь однажды, спрашивая, как себя чувствует лодыжка. Немного ноет, отвечает она, но уже гораздо лучше, чем раньше. Я почти уверен, что это не растяжение, а резкое движение, но хочу убедиться.

— Ты не против, если я еще раз осмотрю лодыжку у тебя дома? — спрашиваю я, и по какой-то причине ладони сразу становятся влажными. Я убеждаю себя, что делаю это исключительно ради нее — ей нужно знать, что восстановление не пошло насмарку.

— Пожалуйста.

Мне больно от того, что ей больно. Балет и так принес ей достаточно дерьма, и я подозреваю, что в ее большом сердце скрыто куда больше боли, о которой она мне не рассказывала.

Я знаю, каково это. Я через это прошел. И, в отличие от меня, она не упадет. Я прослежу за этим.

Я буду поднимать ее каждый раз, пока она не научится держать равновесие.

Через маленькую вечность я паркуюсь в паре кварталов от ее дома. Когда я выхожу из машины и открываю дверь с ее стороны, она говорит:

— Думаю, я смогу идти.

Это хорошо. Так я лучше пойму состояние ее лодыжки и избавлю себя от необходимости нести ее на руках, пока мое тело предательски реагирует. Выглядит как беспроигрышный вариант.

— Я принесу твою обувь.

Я замечаю, что на ней все еще балетные тапочки, тянусь на заднее сиденье за сумкой и протягиваю ее ей.

Она быстро переобувается, и я снова предлагаю понести сумку, но она качает головой.

— Все нормально, спасибо.

Зато, пока идет, она держится за мою руку.

Когда она отпускает меня, чтобы открыть входную дверь, мне мгновенно становится холодно, и мне это не нравится. Мне не нравится, что у нее есть такая власть надо мной.

Я никогда не позволял себе представлять Мэдди в более личной, интимной обстановке, поэтому и не задумывался, где она живет. Но, осматривая ее уютную студию, я почему-то сразу понимаю — это очень она.

Небольшая кухня прямо у входа, на столешнице — несколько странных кружек, больше похожих на современные арт-объекты. Дальше — маленький диван и кофейный столик, отделенные от кровати ширмой. Повсюду яркие абстрактные картины и растения. Здесь уютно. Здесь — Мэдди.

И здесь пахнет ею — цветами с легкой ноткой ванили.

Сладко. Чертовски сладко.

Я закрываю за нами дверь, внезапно остро осознавая, что мы одни в пространстве, которое, возможно, даже меньше моего кабинета в клинике, и стараюсь не запаниковать.

— Может, присядем на диван? — предлагает она, заметно спокойнее меня.

Я прочищаю горло.

— Да, конечно.

Она делает шаг и тихо ругается.

— Мне нужно переодеться, снять колготки. Ты же захочешь осмотреть голую кожу, да?

Сейчас не время думать о ее коже.

— Желательно, да.

Она хватает что-то с комода и исчезает за единственной дверью студии — полагаю, это ванная.

— Я сейчас вернусь.

Я сажусь на диван и проверяю телефон. Новых сообщений нет, но я все равно открываю чат с Эндрю. Его сообщение, присланное несколько часов назад, смотрит на меня с экрана, будто насмехаясь.

Неизвестный номер: Может, не на этой неделе, но как насчет следующей? Давай просто поговорим, Джеймс. Подумай об этом.

Вот в этом и проблема — я слишком много об этом думаю. А сейчас это последнее, что мне нужно.

Через мгновение появляется Мэдди — в греховно коротких домашних шортах. Я отвожу взгляд от гладкой кожи ее ног так быстро, как только успеваю ее заметить. Черт возьми.

— Почти совсем не болит, — говорит она уже куда бодрее.

Она садится и кладет ногу на подушку рядом со мной. Не включая, черт побери, мозг, я беру ее ступню в руки и укладываю себе на колени. Я не пропускаю ее едва заметный вдох.

— Так нормально? — спрашиваю я.

Она слегка кивает.

— Да.

Следующие несколько минут я сосредоточен на ее лодыжке, а не на том, насколько близко ее нога к тому, чему сейчас совершенно не место. Как я и предполагал, ничего серьезного.

— Все в порядке, — говорю я. — Сегодня вечером приложи лед и пару дней отдохни, но я почти уверен, что это не доставит проблем.

Она с облегчением выдыхает.

— Спасибо. Я думала, мне придется начинать все сначала.

— В этом нет необходимости.

Я осторожно опускаю ее ногу на мягкий ковер под журнальным столиком и встаю.

— Это был просто испуг. В следующий раз уделяй больше времени разминке. Завтра в клинике я дам тебе несколько упражнений.

Ее искренняя, светлая улыбка заставляет мое сердце подпрыгнуть. Эта девочка.

Мне нужно убираться отсюда к черту.

Но как раз в тот момент, когда кажется, что внутри меня уже невозможно умереть сильнее, она встает следом и обнимает меня за талию.

Обнимает.

Она меня обнимает.

Мэдди обнимает меня.

— Спасибо, — говорит она, приглушенно уткнувшись в мое худи. — Спасибо, что пришел и позаботился обо мне. Ты не был обязан.

Мои предательские руки сами собой обвивают ее хрупкую фигуру, прижимая к себе. Правильно — вот как это ощущается. Правильно — держать ее так, в безопасности, у себя на груди. И я это ненавижу.

Я ненавижу, что не ненавижу этого.

— Не за что, — бормочу я, не вполне уверенный, что она меня вообще слышит.

Но когда она крепче сжимает меня, я понимаю, что слышит.

И только сейчас до меня доходит пугающая истина: Мэдди Стивенс, моя двадцатиоднолетняя пациентка, держит меня за ниточки — обмотанную вокруг своего мизинца.

Джеймс

Целую неделю я изо всех сил стараюсь игнорировать Мэдди.

На следующий день после ее происшествия в балетной студии я даю ей список безопасных упражнений и еще раз осматриваю лодыжку, но все выглядит нормально.

Я рад, что она мне позвонила, но мне не следовало предлагать проводить ее до квартиры, видеть ее пространство, и уж точно не следовало обнимать ее в ответ. Потому