Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Сейчас я смотрю на телефон и чувствую не вину. Ярость. Горячую, слепую ярость. Они хотят украсть у меня эту возможность. Этот шанс на глоток чистого воздуха. На неё.

Я набираю номер Сергея. Он снимает почти сразу.

— Пап? — его голос неестественно тихий, жалобный. Спектакль начинается.

— Я слушаю.

— Мне… мне нужна помощь. Я подумал над твоим предложением. О программе. Я готов. Но мне нужно обсудить детали. И… немного денег на первое время. Чтобы собраться.

В его голосе — знакомая нота манипуляции. Мне противно.

— Детали программы ты обсудишь с моим представителем. Деньги будут перечисляться напрямую клинике. Никаких наличных, — говорю я резко, без эмоций. Внутри всё кипит.

— Но пап, ты же не понимаешь! Мне нужно…

— Мне нужно, чтобы ты принял помощь, — перебиваю я его. — Или отказался. Третий вариант — обсуждать нечего. Выбор за тобой.

Я вешаю трубку. Рука дрожит. Я сжимаю кулак, упираюсь им в стол. Это не принесло облегчения. Только оставило во рту горький привкус пепла и старой боли. Но вместе с болью пришла и ясность: я не могу больше. Не могу быть вечным донором для их чёрной дыры. У меня кончилось. Во мне просто не осталось для них ничего. Все ресурсы, всё терпение, вся эта вымученная ответственность — исчерпаны до дна.

Осталось только это. Желание. Нетерпение. Страх. И надежда.

Вечером я в своей квартире хожу из комнаты в комнату, пытаясь собрать вещи. Что взять? Что ей понравится? Безумие. Я не знаю, что она любит на завтрак. Не знаю, мёрзнет ли она по ночам. Не знаю ничего, что действительно важно.

Я даже не знаю, приедет ли она. Но думать об отказе не могу.

В итоге я сгребаю в сумку первое, что попадается под руку: тёмный свитер, джинсы, простую рубашку. Потом останавливаюсь у книжной полки. Беру томик Бродского. Как частичку её, которую я хочу иметь рядом.

Отключаю телефоны. Все, кроме одного, самого простого, на котором только номер Дмитрия и её номер. Больше никого. Ничего. Я отрезаю себя от всего мира, который десятилетиями держал меня в своих тисках. Пусть он хоть рухнет за эти два дня без меня. Мне всё равно.

Я спускаюсь в гараж, сажусь в машину. Перед тем как завести двигатель, я закрываю глаза.

Передо мной встаёт её лицо. Не то, какое бывает на совещаниях — холодное, собранное. А другое. Каким оно было у пруда, в сумерках. Смягчённое, без защиты. С тенью усталости и доверия в уголках губ. Я хочу видеть это лицо. Хочу быть причиной, по которой оно станет мягким. Хочу быть тем, кому она больше не должна ничего доказывать.

Сердце бьётся тяжело и громко, стучит в рёбра, как будто пытается вырваться наружу. Это не страх поражения, это страх счастья. Оно пугает больше всего, потому что с ним теряешь контроль. А я всегда контролировал всё.

Выезжаю на ночную трассу. В голове только одна мысль, навязчивая и простая, как молитва: «Только бы она приехала. Только бы она была там».

Я еду навстречу своему единственному шансу за последние двадцать лет. И я дрожу как мальчишка перед первым свиданием. Потому что это и есть оно. Первое. Настоящее. И последнее, на которое у меня хватит сил.

Люся

Договориться с Яной оказалось проще, чем я боялась. Она лишь приподняла бровь, увидев, как я в пятницу вечером судорожно кидаю в сумку тёплый свитер и книгу.

— На природу? Одна? — спросила она, опершись о косяк двери.

— Не одна, — честно ответила я, не глядя на неё. — С тем самым «хитрым».

— Ага, — протянула она. Потом подошла и сунула мне в карман куртки две шоколадки. — На всякий. И валерьянку тоже бери, если есть.

— Спасибо, доктор, — фыркнула я.

— Не за что, — она улыбнулась своей хитрой, почти взрослой улыбкой. — Просто… будь там собой, ладно? А не начальницей филиала.

Я обняла её, прижав к себе, и она на секунду разрешила это, а потом вывернулась. — Ладно, ладно, душишь. Поезжай уж.

Игорь забрал её через час. Он посмотрел на мою сумку, на моё лицо, но ничего не спросил. Просто кивнул: «Отдыхай». В его глазах не было ни ревности, ни обиды. Была лёгкая грусть и понимание. Мы слишком долго были друг для друга всем, чтобы не чувствовать, когда что-то меняется навсегда.

Дорога занимает больше трёх часов. Первый час я еду в напряжении, вжимаясь в спинку сиденья, как будто меня везут на казнь. В голове крутится карусель идиотских мыслей: «Куда ты лезешь?», «Он передумает», «Ты ведёшь себя как дура».

Потом, за городом, когда бетонные коробки сменяются тёмным полем и редкими огоньками дачных посёлков, страх начинает отступать. Его место занимает странная пустота. Я выключаю радио. Остаётся только шум шин и мой собственный бег мыслей.

Я не думаю о сплетнях. Не думаю о проекте «Платина». Даже о Яне думаю как-то отстранённо, с благодарностью, что она у меня такая. Я думаю о нём. О человеке, который рассказал мне про свой разбитый брак и испорченные отношения с сыном без тени самолюбования. О мужчине, который отключил телефон, когда прошлая жизнь хотела вмешаться в настоящую.

От этой мысли где-то внутри становится тепло. От осознания силы этого жеста. Он не просто ухаживает. Он выбирает. И выбирает меня. Со всем моим багажом, с моим острым языком, с моей дочерью. Этот выбор пугает своей серьёзностью.

Навигатор выводит меня на узкую просёлочную дорогу. Лес по бокам смыкается тёмной стеной. Я почти уже решаю, что заблудилась, когда вижу деревянную калитку и фонарь над ней. Тот самый код.

Простой деревянный дом, почерневший от времени, но крепкий. С покатой крышей, покрытой мхом, и широкой верандой. В окнах — тёмно. Ни одной живой души.

Я глушу двигатель. Тишина наваливается сразу, как тяжёлое одеяло. Настоящая, лесная, живая тишина, в которой слышно, как скрипят деревья.

Я выхожу из машины. Воздух холодный, колкий, пахнет хвоей, прелой листвой и дымом — где-то топится печка. Под синим, выцветшим от непогоды ковриком на крыльце лежит массивный железный ключ.

Я открываю дверь. Внутри пахнет старым деревом, воском и… свежим хлебом? Я щёлкаю выключателем. Загорается свет от простого кованого светильника над столом. Я замираю на пороге.

Всё готово. Не пафосно, по-домашнему. В камине,