Развод под прицелом объектива - Ольга Игонина

— Костя, — в крохотную щелку выглядывает женщина, сотрудница этого приюта.

— Марья Андреевна, я к вам сегодня с гостьей. Две минуты, я разгружусь.

Костя берет по паре мешков в руку, относит в какой-то небольшое строение.

— Ой, а я так рада за Костю, что вы у него теперь есть. Такой парень хороший, а все бобылем. В нем же столько любви нерастраченной, столько заботы.

Опускаю глаза вниз, чувствую, как кровь приливает к щекам.

— Мы с ним коллеги, — лепечу.

— Вот и присмотрись, — с напором в голосе выражает недовольство тетка.

— Ульян, идем, — Костя машет мне рукой. — С Энаем гулять пойдешь? Он прыткий, держать нужно сильно.

Захожу в ворота. Готовлюсь зажать нос. Принюхиваюсь, конечно, пахнет собаками, но больше опилками.

В каждой клетке по собаке, они радуются, лают, машут хвостом.

— Ты сегодня до скольки свободна? — Костя открывает клетку с черной высокой и очень длинной псиной. Ловко накидывает на ошейник поводок. — Твой друг на сегодня.

Собака садится рядом со мной, заглядывает в глаза.

— Ты ж моя хорошая, как ты тут оказалась? — глажу по теплой голове.

— Тут у все разная история, а конец один — улица. Кто-то сразу на улице родился, кем-то наигрались и выбросили. Энай, скорее всего, бракованный щенок разнопородной вязки.

Конечно, я знала, что такое сплошь и рядом, но как-то никогда глубоко не погружалась в это.

— Пойдем? — обращаюсь к собаке. Тихонько тяну за поводок.

— Смотри, он тебя признал своей. Думаю, вы подружитесь.

Выходим в лесок, Костя сразу надевает на собак намордники.

На мой немой вопрос отвечает

— Безопасность. И для людей, и для собак. В наморднике она не сможет ничего поднять и сожрать. Побежали?

Собаки — это такой кайф. Все гормоны счастья в одном флаконе. Смотрю на Костю, как этот огромный суровый мужик, превращается в мальчишку. Бегает с собаками, балуется, смеется. Может, в моем окружении нет таких людей или все бояться быть настоящими. В этом же нет успешного успеха, нет какого-то показательного благополучия, об этом никто не узнает.

Достаю из рюкзака, делаю пару кадров. Живых, настоящих.

Энай заглядывает мне в глаза, ждет за каждый шаг вкусняшку.

— А вы сдружились, — Костя наматывает поводок. У него три собаки сразу на выгуле. Они тащат его, сколько же физических сил нужно.

— А можно, я буду тоже сюда приезжать? — обнимаю собакена изо всех сил.

— Конечно, ты только Андревне звони, чтобы она тебя ждала. Без звонка двери может не открыть.

— Я думала, что приюты другие, что там замученные животные и ужасно пахнет.

— Они очень разные. У этого есть спонсор, поэтому у животных свежие подстилки, сносное питание. И есть человек, который все грязное вывозит не за забор, а на тракторе на мусорный полигон. А знаешь, какой самый частый вопрос задают, те кто только узнает, о моей помощи приюту.

— А как же люди?

Костя поджимает губы и кивает.

Интересно, а если бы сюда приехать с Гошкой. Стал бы он играть с собакой, возить корм, и тратить деньги не на очередную низкосортную, но очень красивую барышню, а на помощь хвостикам. И я не знаю ответа.

— Мне уже пора, работа на все сто не отпускает, — Костя смотрит на часы.

— Их сейчас снова в клетку? Они же будут скучать.

— В вольер. А мы скоро еще приедем. Правда?

Кажется, Энай и Костя одинаково наклонили голову.

— Конечно. Спасибо, что взял меня с собой.

— Нагулялись, — Марья Андреевна кричит с другой стороны забора. — А Ульяну Энай признал, своей почувствовал. А это у него не всегда, он у нас характерный. Но хороших людей чувствует. Кость, слышишь, хороших людей....

Костя улыбается, видимо, он понял, что хотела этим сказать женщина.

— Гриша, ты ничего мне рассказать не хочешь? Почему у тебя тут столько людей? — мама поправляет очки, насупливается.

— Мам, называй слова своими именами, телочек откуда. Мам, телочки, а то люди-люди, — хихикаю, кажется, я впервые подставил брата.

— Гоша, ты специально так сделал, чтобы я про Гришу плохо думала, ты всегда был стрелочником, — мама превращается в Галину Анатольевну, сейчас она как училка младших классов, которая ненавидит людей.

— Вы чего приперлись, — от брата пахнет перегаром. — Заходите, раз уже так. Можете не разуваться.

Отходит в сторону, на лице равнодушие.

— Мы пришли о твоих косяках поговорить, — блеет отец. — Что у тебя за долги? На что ты их потратил?

— Ооо, вот куда этот разговор ведет, мне это не нравится. А вам какое дело? Братец, тебе надо меня из дома выкурить, так давай, ты мне скажи, я съеду.

— Девочки, вам пора, — мама топает по комнатам.

Прохожу на кухню, не разуваясь. Мой дом, как хочу так и хожу. Отец плетется за мной, Гришка где-то потерялся на расстоянии от коридора до плиты. Кухня в идеальном состоянии, а я иногда переживал, что там уже все в следах от красного вина, пьяных выходок.

Только в углу, рядом с мойкой большой пакет с коробками от доставки еды. Похвально, обычно Гришку нельзя назвать чистюлей.

Я хорошо подумала, не приходи больше. Не хочу.

Сообщение от Сашки. Интересно, почему совесть взыграла, любовь к мужу проснулась. А может, она уже знает, что компания больше Олеськина, чем моя. Бардак по всем фронтам.

— Гоша, откуда у него такие долги? Может, он недвижимость какую-то купил? Просто нам еще не показал? — непонимающе смотрти на меня отец.

— Пап, я не знаю, а сам узнал от людей. Я сейчас, — закрываю трубку. Набираю Сашке и выхожу.

Берет трубку с первого звонка. Не похоже, что она часами металась в выборе.

— Гош, я вроде все понятно написала.

— Нравится, когда мужики в ногах валяются? Так я не буду, — нахожу заусенец на указательном пальце. Откусываю.

— Просто прими к сведению, нет никакой лирики. — Кладет трубку. Прислушиваюсь к ощущениям, не больно. Вообще пустота, кажется, я себя загнал так, что эмоции ушли.

Заглядываю на второй этаж, ощущение, что там женское общежитие.

Мой взгляд перехватывает мама.

— На втором этаже у тебя тоже люди? — она почти топочет ногами, но братцу все равно. Кажется, он с пеленок прошел сепарацию, и его не очень волнует, что нужно родственникам.

— У меня своя жизнь, — Гришка с рыком делает, то, что в детстве называлось потягушки. — Вы чего сюда все разбрелись, я вас не звал.

— У тебя же проблемы, долги, — мама почти кричит, ее голос стал писклявый, как пенапластом