Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

— Я люблю тебя... — одними губами прошептал он. А мне вдруг стало так плохо. Казалось, что моё сердце также остановилось, как и его.

Ноги его подкосились и он полетел в воду. Я дёрнулась следом за ним, но крепкая рука мужчины не дала мне этого сделать.

— Артём! — кричала я, но тот лишь сильнее схватил меня за плечи.

— Закончи с ним, — проговорил он таким будничным тоном, словно человеческая жизнь не значила ничего.

Я должна была ему помочь. Поэтому билась, царапалась, рвала ногтями его руки, пока не услышала ещё один выстрел.

Контрольный.

Вода, которая до этого блестела под солнечными лучами, сейчас превращалась в сплошное красное пятно.

И тогда я закричала ещё яростнее. От самой души. Не просто громко — так, как будто этот крик вырвал всё, что у меня было внутри.

Я не помню, как смогла вырваться. Не помню, как бросилась к реке. Я должна была увидеть, как Артём выплывет, и я увижу его живым. Он должен. Он не мог умереть.

— Артём, ну где же ты? — почти шёпотом спросила я. — Ну давай... Пожалуйста... — слёзы душили, и я задыхалась от боли. Я не могла его потерять, только получив.

— Не выглядывай, Левшина, он не выживет. Две пули и течение его похоронят на дне реки, — холодно произнёс кто-то рядом.

— Нет! Нет! Он выживет! Я знаю!

— Ты бы о себе подумала, потому что после вашего порно, знаешь ли, нам тоже хочется развлечений. Вася бери её, нам пора.

Я хотела закричать и звать на помощь, хотела вырываться и бить их, но всего одна секунда прошла, и к моему лицу приложили какую-то тряпку. Я даже пискнуть не успела, как мои глаза закрылись, и я погрузилась в темноту.

Я просыпаюсь в сыром подвале от холода. Моё тело продрогло до самых костей. Одежду мне не дали, швырнули на какой-то матрас, на котором была простыня. Это я так успокаиваю себя, что это простыня. Потому что внешне она была грязнее, чем половая тряпка, которую я видела у горничных. Вру: даже они были чище. А то, как от этой «простыни» воняло, тяжело было даже описать.

Мне пришлось засунуть свою гордость куда подальше и закутаться в неё. Во-первых, хоть немного согреться. Во-вторых, скрыть тело от этих мужчин. А их было немало — двое, которые привезли меня сюда, и ещё как минимум трое, которые заходили в эту комнатушку, чтобы принести мне еду и воду.

Помои, которыми они хотели меня накормить, тяжело было назвать едой вообще. Такое чувство, что они варили еду собакам, а остатки — отдали мне.

Я села на матрас, обнимая колени, и чувствовала, как тело дрожит от холода и усталости.

Каждый звук — шаг, скрип двери — заставлял сердце подпрыгивать. Я не знала, сколько прошло времени, но кажется, что минуты здесь растягиваются бесконечно.

Попробовала съесть кусок какой-то вязкой каши и тёплой воды. Жутко невкусно, но от голода проглотила. С каждым глотком появлялось чувство омерзения и одновременно — необходимость выживать.

Я думала о нём. О Артёме.

О том, как его глаза смотрели на меня вчера, как смеялись под солнцем, как держал меня на руках в воде.

И сердце сжималось от паники и боли. Он сказал: «Я люблю тебя», и потом… и потом эта жуткая пустота.

Я пыталась удержать в голове образ его лица, его губы, его запах. Но вокруг — лишь сырой подвал и холод.

Каждый раз, когда дверь открывалась и кто-то входил с едой или водой, я втягивала дыхание, прижимаясь к стене. Словно если не шевелиться, меня не заметят. Но понимала — это иллюзия. Они видели меня, и их взгляд — не взгляд человека, который готов уйти.

Я пыталась думать рационально, но мысли всё равно возвращались к нему. К красным пятнам на воде. К тому, как он шепнул мне: «Я люблю тебя».

Эти слова держали меня на плаву. Не давали упасть в пропасть отчаяния.

Слёзы сами текли по щекам, а я сжимала кулаки, чтобы не кричать, не дать им увидеть слабость.

«Он не мог… он не мог умереть», — повторяла я про себя.

Но сердце уже знало — ситуация ужасная. Он ранен. Он мог не выплыть. И страх, эта дикая, режущая боль, переполняла меня.

Я начала обдумывать план. Сначала — выжить, собрать силы, а потом — найти его. Я не могла позволить себе сидеть в этом грязном подвале и ждать.

Если кто-то думает, что может с ним так обойтись — они ошиблись. Я не просто Марьяна. Я дочь генерала. Я та, кто любит его, и любовь — это моя сила.

«Я найду тебя. Я обещаю», — шептала я в пустоту, зная, что каждое слово держит меня на плаву.

Я уже готова была выстроить план побега — в голове всё было чётко: ночь, окно, отвлекающий шум, и я выхожу, пока они спят. Сердце отчаянно колотилось, а внутри горела холодная решимость. Мне казалось, что этот огонь не погасит ничто.

Да и решимости во мне было хоть отбавляй. Да и в голове всё выглядело просто. Не зря я перечитала все книги Агаты Кристи. Но в жизни...

Дверь открылась, и в проём вошёл тот самый главный, который сказал самые страшные слова в моей жизни: «Закончи с ним». Это было... убийственно. В руках у него был телефон и какой-то бумажник. Он остановился в дверях, бросил на меня взгляд — пренебрежения и удовлетворения, а потом тяжело вздохнул. Словно его напрягало само моё присутствие тут.

Я слышала отрывистые фразы, много матерных слов от незнакомых мне людей, но через стену глухих звуков пробивался только один голос — ровный, знакомый, в котором не было ни тени шутки, ни всякой прежней теплоты. Строгость и власть.

Мой отец.

Лицо главаря на секунду исказилось в непонятной улыбке, и он передал телефон мне. Я дрожащими пальцами взяла его: все мои надежды и страхи будто уместились в этом холодном приборе.

На другом конце раздался его голос — сначала как будто издали, затем чище, ближе. Он звучал уставшим. Так уставшим, что в горле сидел ком, вдвое больший, чем от слёз. Я взглянула на осунувшееся лицо отца, и мне до боли захотелось кричать. Потому что он всегда был собран, сдержан, уверен. А сейчас...

— Марьяна? — его голос был кратким, плотным. — Они ничего тебе не сделали?

Я пыталась говорить быстро,