Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

Я даже не успела спросить, куда меня ведут. Они просто просто подхватили под локти и почти волоком потащили наверх. С каждым шагом становилось всё светлее, и от этого света болели глаза. Я уже и забыла, как выглядит дневной свет. Как пахнет воздух, не пропитанный сыростью и гнилью.

Когда меня вытолкнули в комнату наверху, я не сразу поняла, что вижу: плитка, зеркало, полотенце, душ.

Настоящий, нормальный душ.

Я замерла, уставившись на стеклянную кабину, и впервые за все эти дни у меня подкосились ноги.

— Серьёзно? — выдохнула я, не веря.

— У тебя пятнадцать минут, — бросил один из них и хлопнул дверью.

А потом я просто… не выдержала. Горячие слёзы побежали по щекам. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь расплачусь из-за ванной комнаты. Что ежедневные обряды теперь казались чем-то волшебным и нереальным.

Я сняла с себя всё — эти вонючие, мокрые тряпки, которые даже одеждой назвать нельзя — и шагнула под воду.

Горячая струя ударила по коже, и я не смогла сдержать смех. Настоящий, искренний, почти детский смех. Вода стекала по лицу, по телу, смывая грязь, страх, отчаяние. Казалось, она смывает с меня саму эту неделю.

Я смеялась и плакала одновременно, цепляясь ладонями за плитку, словно боялась, что этот миг исчезнет, как мираж.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут рая. Пятнадцать минут, чтобы перевести дыхание и снова вернуться в тот ад.

Я даже не заметила, как быстро время пролетело. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Я быстро натянула чистую одежду — простая рубашка и штаны, ничего лишнего, но они пахли порошком. Свежестью. Домом.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале и ужаснулись. Я похудела на столько, что была похожа на анорексичку на жёсткой диете. Глаза провалились, скулы острые, кожа бледная. Настоящая тень себя прежней. Я едва узнала женщину, что смотрела на меня из зеркала.

Но даже в этом состоянии, с покрасневшими глазами и мокрыми волосами, я впервые за долгое время почувствовала… хоть что-то человеческое.

А потом вспомнила — мне не сказали, куда и зачем меня готовят.

Мысль обожгла изнутри. Что, если это не подарок? Что, если это — подготовка? К чему о отвратительному и мерзкому?

Я прижала ладонь к груди, ощущая, как под пальцами бешено колотится сердце. Не от радости — от страха. От предчувствия.

Потому что я знала: за этой дверью — что-то ждёт. Что-то, к чему я сейчас совершенно не готова. А самое страшное — у меня больше не было сил сопротивляться.

Но покину ванную, меня молча усадили в машину и куда-то повезли.

Дорога убаюкивала. Машина глотала гравий, и я старалась считать кочки, чтобы не думать о том, что происходит внутри меня. Но думать невозможно — мысли скакали, как раненые птицы. Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела на серебристую полосу неба, пытаясь заглушить пульс в висках.

Разговор водителя в рации прозвучал спокойно, как чей-то рабочий приказ, но каждое слово рвалось прямо в грудь. Они говорили обо мне как о куске мяса. Будто меня нет рядом и я ничего не чувствую.

Меня везут в суд. Точнее, не в суд, а только к зданию. Отец сегодня даёт показания, и я лишь для того, чтобы он не сделал глупости. А если сделает... Я так и останусь возле суда навсегда — с пулей в башке.

Тон был равнодушен, и именно это равнодушие натравило на меня ледяную дрожь. Я ощутила, как внутри всё сжалось. Бедный папа, он хотел наказать преступников, а из-за моей глупости и неосторожности — эти преступники руководят им.

Впереди показался знакомый силуэт — машина отца, белая, строгая.

— Вон они, добавь немного. Я хочу, чтобы он увидел свою дочь через окно, — говорит тот, что сидит справа.

Машина набирает скорость, но выровняться с отцом не успевает. Потому что навстречу по дороге вылетел другой автомобиль, шальная траектория — и в ту же секунду я увидела, как машина отца, будто оттолкнутая невидимой рукой, ушла в кювет. Время остановилось.

Всё произошло быстро. Я закричала, так сильно испугалась за отца. Я думала, мы остановимся и поможем ему.

— Папочка, родной! Ну давайте же быстрее! — кричу я. Дыхание сбивается, и кажется, я вот-вот рухну от страха.

Но мы не остановились. Не потому, что не видели — а потому, что это не входило в их планы.

— Газуй, тут скоро будет полиция, — говорит всё тот же мужчина.

— Как?! Мы не можем его там бросить! Вдруг он ранен?! — кричу, но меня словно не слышат.

Водитель лишь моргнул, будто проверяя отражение в зеркале, а затем включил заднюю передачу — и мы отъехали назад, словно уезжая с места преступления. В зеркале я всё ещё видела мелькание фигур у борта, видела, как человек в пиджаке пытается подняться, видела, как они пытаются помочь ему, но их движения были замедленными, неумелыми — и в них читалась паника.

Я била по стеклу кулаком. Руки скользили, ладони болели, и крик, что сорвался из меня, был больше не о себе — он был о том, что его могло там ждать. Что с ним может случиться, пока я в этой машине, в плену у чужих людей, а он — в любой миг — рядом, в опасности, и не может ничего изменить.

Машина тронулась вперёд. Мы отъехали от места, а я продолжала смотреть в ту сторону, пока белые фары не растаяли между деревьев. Я чувствовала, как в моей груди визжит панический страх — не просто за себя, а за него, за то его самолюбие, которым он жил, за прозрачную гордость, за ту силу, которую он носил в себе и которой теперь, возможно, не хватает.

Слёзы обильно стекали по щекам. Я не знала, как долго мы ехали назад — минуты, часы — всё растаяло в каком-то мареве.

Машина метнулась дальше по дороге. Я сжала ремни так, что в ладонях застряли жилы, и каждый метр казался мне бесконечностью. В голове крутилось одно слово: «Папа». И в нём была и злоба, и любовь, и страх, и отчаяние.

Мы вернулись к тому самому дому, откуда меня увезли. Снова меня ждал подвал, грязь, вонь и рвота, что преследовала каждый день.

Я подняла глаза к небу и рассматривала облака так, словно пыталась запомнить их цвет. В груди засело чувство, что больше я их не увижу.