Привет из прошлого - Ана Вайман
Какая чудовищная, слепая ложь.
В горле поднимается сухой, горький спазм тошноты. Я вспоминаю вчерашний вечер — те несколько секунд, когда перед его приходом звонила мать. Ее тихий, до странности настороженный голос в трубке: «Как продвигаются переговоры, Алессандра?». И мой собственный ответ, брошенный на ходу, перед зеркалом, пока я поправляла ворот платья: «Работа, мама. Просто работа».
Я произнесла это слово — lavoro — тем особым, стеклянным тоном, каким говорят о рутине, чтобы отсечь любые вопросы. И сейчас, вспоминая вибрацию собственного голоса, я чувствую физическое отвращение к себе. Ложь матери всегда давалась мне тяжело, но вчерашняя ложь была грязной. Она пахла предательством не дела, а той семилетней девочки, которая сидела в аэропорту Сиэтла на чемодане с оторванным замком и смотрела на побелевшие костяшки маминых пальцев.
Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует.
Звук резкий, гулкий на полированном дереве. Я вздрагиваю всем телом, будто меня застали на месте кражи. Первая мысль — Джейсон. Сердце делает предательский, унизительный кульбит, в груди вспыхивает горячая, бессмысленная надежда.
Я поворачиваю голову. На стеклянной панели высвечивается не короткое «Дж.».
Mamma.
Время на экране — восемь утра по Сиэтлу. В Италии сейчас пять вечера. Вивьен Росси никогда не звонит первой в утренние часы моего часового пояса. За восемь месяцев подготовки и четыре недели моего пребывания здесь у нас действовало железное, непререкаемое правило, установленное ею самой: оперативная инициатива всегда принадлежит тому, кто на поле. Тот, кто ждет во Флоренции, не имеет права создавать шум.
Экран гаснет и загорается снова, телефон настойчиво ползет по полированной поверхности к краю стола. Жужжание кажется оглушительным, оно заполняет весь огромный номер, перекрывая гул кондиционера и шум дождя за стеклом.
Я не двигаюсь три секунды. Пять. Воздух застревает в легких, как битое стекло. Рука, протянутая к трубке, кажется чужой, отяжелевшей, одеревеневшей от внезапного озноба.
Я провожу пальцем по экрану и подношу аппарат к уху.
* * *
— Pronto, — мой голос звучит глухо, чуть надтреснуто от утренней сухости и бессонницы, но я изо всех сил пытаюсь придать ему привычную флорентийскую упругость. — Мама? Что-то случилось с мастерской?
В мембране нет привычного звука флорентийских улиц. Ни звона посуды из кафе под окнами на виа Маджо, ни гула скутеров, ни криков торговцев цветами. Только тяжелая, гулкая пустота старой квартиры с каменными полами и пятиметровыми потолками, где каждый вздох разносится эхом.
— Chi è lui, Alessandra? — спрашивает она.
Никакого «доброе утро». Никакого вопроса о погоде или здоровье. Фраза падает тяжело, как гранитная плита на дно колодца. Итальянский язык матери в моменты предельного напряжения всегда становится архаичным, жестким, лишенным мягких связок.
Я заставляю себя опереться на локоть, сажусь на краю кровати, поджимая босые пальцы на холодном полу. Пытаюсь включить Алессию. Той Алессии ничего не стоит усмехнуться в трубку, перебросить прядь волос за плечо и выдать порцию снисходительной европейской иронии.
— Мама, ты о чем? Если ты о партнерах из синдиката, то проверка документов затягивается, но это обычная американская бюрократия. Они перестраховываются перед траншем, мы знали, чтоdue diligence займет...
— Basta, — перебивает она.
Голос Вивьен не повышается ни на четверть тона, но в нем звенит такая ледяная, режущая сталь, что слова застревают у меня в гортани.
— Не смей говорить со мной этим тоном деловой шлюхи из Милана, — говорит она без злобы, с убийственной, опустошающей ясностью. — Ты можешь обмануть людей на приемах. Ты можешь обмануть зеркало, если будешь красить губы достаточно аккуратно. Но я носила тебя девять месяцев и растила двадцать четыре года в комнате, где не было денег на второе одеяло. Ты думаешь, я не слышу, как дрожит твое дыхание, когда ты берешь трубку? Ты ждала не моего звонка.
Тишина в номере становится вязкой, как смола. Я чувствую, как по позвоночнику медленно сползает капля холодного пота. Моя рука сжимает гладкий корпус телефона так, что белеют пальцы.
— Я слышу в твоем молчании то же самое, что было во мне, — продолжает мать, и теперь в ее тоне проступает что-то еще более страшное, чем гнев: глухая, вековая усталость. — Двадцать лет назад. В том же самом городе. На той же проклятой набережной, где вода пахнет тухлой рыбой и сырой древесиной. Этот испуганный, воровской ритм сердца. Ты звучишь так, будто украла что-то сладкое и теперь ждешь, когда тебя ударят по рукам.
— Мама, пожалуйста...
— Кто он? — повторяет она, чеканя каждый слог. — Назови мне имя человека, из-за которого ты вчера врала мне.
Я молчу. Это молчание длится десять секунд, пятнадцать, целую вечность, за которую за окном успевает проехать скорая помощь, взрезая серый туман на Эллиотт-Бэй сиплым воем сирены. Каждый миг этого молчания — расписка в капитуляции. Алессия Ди Джованни умерла бы, но нашла правдоподобную версию: имя вымышленного брокера, навязчивого архитектора, любого статиста из светской хроники. Но Алессии больше нет. Она растворилась ночью между простынями и запахом сиэтлского дождя на мужских плечах.
Осталась только Алессандра. Изломанная, запутавшаяся, загнанная в угол собственной яростью.
Я закрываю глаза. Перед внутренним взором встает его лицо — морщины в уголках глаз, сбитый ноготь на большом пальце, тяжелая рука, бережно заправляющая прядь моих волос за ухо.
— Джейсон, — выдыхаю я в трубку.
Имя падает в пространство между Флоренцией и Сиэтлом, как брошенный с обрыва камень. Впервые за четыре года я произношу его не как кодовое обозначение объекта в финансовой таблице, не как «мистер Харди», не как «цель номер один». Я называю мужчину. Живого, уязвимого, спящего сегодня со мной в одной постели.
— Джейсон Харди, — повторяю я, и мой голос наконец срывается, обнажая дрожь, которую я больше не в силах прятать. — Я вошла в его компанию. Я должна была забрать контроль над его долгами, перекупить право требования у миланцев и отдать активы фонду, чтобы вычистить Элеонору до последнего цента. Я готовила это четыре года, мама. Четыре года каждый евро, каждая рекомендация, каждый чертов показ кожаных сумок на выставках вели только сюда. Чтобы они заплатили за отца. За тебя. За наш дом.
Я перевожу дух, хватая ртом холодный воздух, и заканчиваю почти шепотом: