Клуб разбитых сердец - Юлия Резник
— Ну правда, — продолжаю я, пожимая плечами. — Тут либо пузаны с полнейшим отсутствием какого-либо вкуса к жизни, либо мальчики с не обсохшим на губах молоком. А мне, Матюш, знаешь ли, меньше всего хочется заниматься просветительской деятельностью в постели... Так что даже в качестве разовой акции — такие мальчики не вариант.
Матвей резко опускает бокал. И, кажется, собирается что-то сказать. Прямо собирается, да. Я улавливаю напряжение — такое редкое для него.
— Ива, — начинает он, но в этот момент дверь ресторана распахивается, переключая мое внимание.
— Вот вы где!
Я вздрагиваю. Поворачиваюсь. И вижу Лерку. На каблуках, в пальто нараспашку и с всклоченными волосами она выглядит как ходячая катастрофа, которая надвигается прмо на нас, распугивая официантов.
— Ты почему трубку не берёшь?! Я тебе сто раз звонила! Благословите, святой отец…
Пипец, конечно, картина. Лерка наклоняется, хватает Матюшину руку, целует, а тот в ответ несколько смущенно осеняет ее крестным знаменем. Никогда я к этому не привыкну.
— Я страдаю, — невозмутимо отвечаю подруге. — В режиме «не беспокоить».
— Подвинься. Я пострадаю с вами.
— Слушай, Лер… Я все понимаю, она твоя дочь, и все такое… Я, наверное, когда-нибудь тоже смогу к ней относиться нормально, но пока… Извини.
— Разве я о чем-то тебя прошу?
— Нет? Тогда зачем ты здесь?
— Моя дочь спит с твоим мужиком!
— Он больше не мой мужик, — автоматически поправляю я.
— Я её убью. — Лерка падает на стул рядом со мной и опускается лбом на скрещенные на столе руки.
— Нет, — спокойно говорю я. — Давай мы не будем обманываться. Может быть, поорёшь. Потом найдешь ей оправдание. Это нормально.
— Ой, вот на надо! Отставь это психологическое дерьмо для кого-то другого! — язвит Ягужинская. — Машка, конечно, моя дочь. Но это не отменяет того, что по отношению к тебе она поступила как свинья! Вот скажи, где я просчиталась, Озерская? Что я сделала не так? Разве я ее этому учила?!
— Ну, тогда уж мы… поправляю я Лерку, а та, возьми, да и расплачься! Бедный Ратников! За что ему две ноющих бабы?
— Может, мне вас оставить? — осторожно начинает он. — Я могу пересесть…
— Сиди! — хором рявкаем мы с Лерой. В конце концов, мы столько дружим, что Матюша в каких только ситуациях нас с Ягужинской не видел! И какие только разговоры мы при нем не вели. Все эти пьяненькие бабские разговоры… М-да.
Он замолкает. С достоинством. Как только он один, кажется, и умеет. Я вздыхаю, тянусь за водой и делаю жадный глоток.
— Слушай… — говорит Лерка. — А ты… Ты на меня не злишься?
Зависаю. Если честно, я об этом не думала. Я злилась на Ярика. На Машку. На себя. На судьбу. На гормоны. На ретроградный Меркурий, на всякий случай.
А на Леру… Ну при чем здесь она, ей богу? Ясно же, что не Ягужинская надоумила дочку отбить у меня мужика. Потому что на кой ей такой зять, как Ярик? Она и как моего любовника не очень его воспринимала. Точнее, если Лерка его как-то и воспринимала, то исключительно как моего мальчика для утех. Называя себя в его присутствии не иначе, как тетенькой, чтобы выбесить Ярослава.
— Нет. Даже не мечтай, что это поставит крест на нашей дружбе.
— Нет? — Лерка бросает на меня полный надежды взгляд.
— Нет. Сегодня я уже похоронила мечты о старости в компании смазливого молодого красавчика. Похороны дружбы отменяются. Лимит исчерпан.
Лера всхлипывает… и начинает беззастенчиво ржать.
— Господи, — шмыгает носом, — я тебя обожаю.
— Я знаю, — отвечаю устало. — И вообще прекращай. На нас уже люди смотрят.
Как по заказу, в этот момент рядом с нашим столиком показывается официант.
Молодой. С идеальной осанкой.
— Вам ещё что-нибудь принести?
Лера, не поднимая головы, выдаёт:
— Да. Справедливость, пожалуйста.
Пауза. Официант моргает. Матвей тихо кашляет в пудовый кулак.
— Справедливости в меню нет. Но есть превосходный рислинг… — не теряется парень.
— Превосходно. Тащи целую бутылку.
Матвей отворачивается в сторону, чтобы не заржать. Официант невозмутимо кивает и тут же ретируется.
— Даже не записал, — бормочет Лера. — Какова вероятность того, что он запомнит, что я заказала?
— Уверена, он теперь вообще не скоро забудет все, что с тобой связано, — вздыхаю я. — Особенно, как ты облобызала Матюше руку. Подобный перфоманс, знаешь ли, нечасто увидишь в винном баре.
— А что мне было делать? — вспыхивает она. — Отец Матвей, вы чего молчите? Скажите этой невежде, что я все сделала правильно.
— Угу. — бормочет он. — Сто пудов ползала теперь уверено, что у нас тут выездная исповедь с дегустацией.
— «Исповедь и рислинг».
Я смотрю на Лерку. Потом на Матвея. Потом снова на Ягужинскую.
— Матвей, почему ты ее не ругаешь за богохульство?
— Это не богохульство! — возмущается Лерка. — А разработка концепции.
Матвей закатывает глаза, видно, понимая, что при помощи этого бестолкового трепа мы с Леркой спасаемся от неприятных, скребущих чувств. И я от всей души ему благодарна за то, что он сейчас рядом, хотя наверняка мог провести этот вечер с гораздо большей пользой. Он как громоотвод…
— Матюш, тебя жена не заругает?
— Жена? Я не… — Ратников округляет глаза, в которых мелькает что-то… весьма и весьма странное. Но я не успеваю понять, что именно. А он не успевает договорить. Потому что…
— Ваш рислинг. Я также взял на себя смелость предложить вам сырную тарелку и тартар из тунца…
— Все давайте. И прости, Матюш, я все же выпью. Под тартар… Сам понимаешь.
— Конечно пей. Святой отец помолится за твою грешную душу, — хихикает Лерка.
Официант исчезает, и буквально через пару минут на столе выстраивается ряд закусок. Как ни странно, вечер удается на все сто. Да и когда мы выкатываемся из бара, настроение не портится. На улице такая шикарная погода, на фоне которой даже моя личная трагедия кажется чуть менее катастрофичной. Я полной грудью вдыхаю воздух.
— Такси тебе вызвать? — спрашивает Матвей.
— Вызови, — кивает Лера.