В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

— Кажется, меня стошнит, — сухо констатирую я, будто обсуждая сущую банальность вроде прогноза погоды.

И это единственное предупреждение, которое успевает получить Маттео, прежде чем сгибаюсь пополам, и меня выворачивает прямо на машину Картера.

На спину ложится теплая рука, затем кто-то заботливо убирает волосы с моего лица.

— Все хорошо, Айви. Пусть все выйдет.

Его голос, интонация — звучат так мягко, как никогда прежде.

По идее, я должна была бы сгореть от стыда. Представляю собой то еще зрелище, и все же во мне не осталось ни капли гордости, чтобы почувствовать неловкость. Внутри только горечь предательства — ядовитое осознание того, что два единственных человека в мире, которым доверилась, перед которыми обнажила душу, предали меня самым жестоким образом.

В ту ночь Картер изменился. Отношения и без того трещали по швам. Его показное очарование — та самая маска, с помощью которой заманил меня в свои сети, — постепенно спадала, но именно тогда он сорвал ее окончательно, обнажив внутреннее уродство.

В момент внезапного нервного срыва я во всем призналась Фелисити. Оба прекрасно знают, какую дикую боль я испытываю. Знают, как тяжело мне все дается.

Твою мать, меня сегодня уволили: настолько оторвана от реальности, что наделала кучу ошибок, которые уже никак не исправить. Я не сплю месяцами: стоит на секунду сомкнуть веки, как в памяти вспыхивают воспоминания — настолько жуткие, что не пожелала бы их ни Картеру, ни Фелисити.

Я едва держусь, цепляясь за последнюю тонкую ниточку.

Потеряла детство.

Потеряла рассудок.

Работу.

Лучшую подругу.

Парня.

Лишилась абсолютно всего.

Единственный, кому я еще могла позвонить, — Калеб, а значит, как следствие, и Маттео. Эти двое неразлучны, а стоит разойтись, как тут же начинают строчить друг другу сообщения. Клянусь, со стороны кажется, будто кровные родственники — они, а вовсе не мы с братом.

На смену тошноте быстро приходят слезы, хлынувшие непрерывным потоком. Колени подкашиваются, но Маттео успевает меня подхватить. Как и всегда, с самого детства.

Рыдания переходят в истерику — я прекрасно это осознаю. И убиваюсь вовсе не по Картеру, если уж начистоту. Из него вышел отвратительный партнер. Гораздо важнее, с кем именно он изменил. В голове не укладывается: зная, через какой ад я прохожу, они решили причинить еще больше боли.

— Как она могла? — шепчу я, едва узнавая собственный голос. — Она ведь в курсе. Прекрасно знает, как мне больно, — судорожно хватаясь за грудь в тщетной попытке унять ломоту внутри, я умоляю: — Пожалуйста, прекрати это. Просто заставь боль уйти.

Без лишних слов Маттео крепко прижимает меня к себе; от этого движения бита выскальзывает из ослабевших пальцев. Она со звоном падает на усыпанный осколками асфальт. Уткнувшись носом в его грудь, я нахожусь в таком отчаянии, что даже не задумываюсь о потекшей туши, которая вот-вот перепачкает белоснежную рубашку. Слишком разбита, чтобы замечать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя, на ходу врезающегося в сердце, словно товарный поезд.

Почему все те, кто должен меня защищать, причиняют лишь боль?

Я даже не замечаю, как Маттео подхватывает меня на руки, и прихожу в себя, только когда он бережно усаживает на пассажирское сиденье. У него низкий изящный седан марки «Мерседес», поэтому парню приходится опуститься на колени. Не будь я в полном раздрае, обязательно отпустила бы шуточку по поводу того, что он стоит передо мной на коленях. Но, похоже, в последнее время разум не способен воспринимать ничего, кроме сплошной агонии.

Слезы застилают глаза с такой скоростью, что, сколько ни моргай, зрение отказывается проясняться. Пока Маттео тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, красивое лицо расплывается и теряет очертания.

— Какой у тебя номер квартиры? — мягко спрашивает он.

— Тридцать четыре, — хрипло выдавливаю я сквозь икоту.

Он протягивает руку, большим пальцем смахивая одну из нескончаемых слезинок с моей щеки.

— Оставайся здесь, Птичка.

Дверь захлопывается. И прежде чем до меня окончательно доходит смысл его слов, уже смотрю сквозь лобовое стекло, как Маттео решительно шагает к лифту; в момент, когда створки смыкаются за его спиной, в чертах парня отчетливо читается свирепая жажда убийства.

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Маттео: Внесешь залог, если меня арестуют?

Эллингтон: Всегда

Эллингтон: Мог бы и не спрашивать

Я не особо продумывал этот план, и осознание этого накрывает меня в тот момент, когда я останавливаюсь перед квартирой Айви и понимаю, что не взял у нее ключи. Единственная мысль, которая крутилась в моей голове, как заезженная пластинка: я его убью.

Трудно думать о чем-то другом после того, как увидел Айви настолько разбитой.

И ее слова... такие загадочные.

Что она имела в виду под «они все знали»? Знали что? Причину, по которой она почти год избегала всех нас?

Я просто скажу Эллингтону, что сделал то, что собираюсь сделать, потому что знал: он бы этого захотел. Уж точно я не могу признаться ему, что его младшая сестренка — единственная девушка, из-за которой мое сердце замирает.

— Какая досада насчет ключей. Придется просто вышибить дверь.

Сделав шаг назад, я мысленно представляю Айви, плачущую внизу в машине. И после этого поднять ногу и с силой впечатать ее в дверь оказывается проще простого. Звук распахивающейся двери — треск расщепленного дерева и грохот удара обо что-то внутри — становится музыкой для ушей.

Особенно когда гостиную оглашает женский визг.

Моя верхняя губа презрительно кривится. Я захожу внутрь и вижу, как Фелисити вскакивает с дивана, судорожно прикрываясь подушкой. Не то чтобы я вообще собирался пялиться. Обычно девушки, кроме Айви, меня не привлекают. Честно говоря, это проблема, и любой мозгоправ с удовольствием бы в ней покопался.

— Какого хрена?! — ревет Картер; вены на его шее вздуваются от ярости.

— Я смотрю, то, что вас застукали, не особо поубавило ваш пыл, — сухо бросаю я, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Я не позволяю ни единой эмоции отразиться на своем лице.

Я знаю: открытая агрессия может пугать. Но ничто не пугает так, как абсолютно холодный, каменный мужик ростом под два метра.

Ледяной король.

Всю жизнь мне твердят, что я бессердечный, угрюмый, вечно недовольный ублюдок. Я никогда никому не признавался, как сильно ненавижу эти ярлыки, потому что во мне нет ничего подобного. Да, я угрюмый, но точно не бессердечный. Мне просто приходилось защищать свои чувства, и лучший способ это сделать — не показывать ни малейшего намека на тот ураган