Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

Я взяла телефон. Открыла переписку, намеренно не вчитываясь в то, что он там расписывал — знала, что если прочту хоть слово, меня снова затянет в тот ледяной водоворот. Я напечатала три слова и отправила их, не давая себе времени передумать:

«Я у Ани».

Отложила телефон экраном вниз и взяла тарелку.

Блинчики постепенно стыли. Чай в кружках заварили новый, но и он успел остыть наполовину, подернувшись тонкой пленкой. Анька говорила и говорила — про работу, про чудаковатого соседа с четвертого этажа, про Мурку, которая третью неделю вела войну с собственным отражением в зеркале. Она рассказывала всё это в лицах, с деталями, заполняя комнату своим неистребимым шумом, без которого она просто не умела существовать. Я слушала и почти не слышала слов, просто держалась за звук её голоса, как держатся за что-то теплое в кромешной темноте.

За окном совсем стемнело. Анька убрала посуду, постелила на диване, и мы легли рядом, как в студенчестве, когда я оставалась у неё ночевать после чьих-нибудь вечеринок. Мурка устроилась где-то в ногах, негромко урча. С улицы долетали редкие машины, чей-то смех, потом тишина.

— Ань, — сказала я в темноту.

— М?

— Я не знаю, что теперь.

Она помолчала совсем немного, секунды три или четыре.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Ничего. Пока просто ничего.

Анька ушла рано, ещё до восьми, оставив на столе записку придавленную кружкой: «Кофе в турке, хлеб в хлебнице, Мурку покорми в десять. Не лежи целый день». И чуть ниже, другим почерком, торопливее: «Позвони если что. Просто так тоже можно».

Я прочитала записку дважды, потом сложила вчетверо и убрала в карман пижамы — зачем, сама не поняла. Просто не хотелось оставлять её лежать.

Мурка явилась на кухню раньше положенного, уселась напротив и вперилась в меня немигающим жёлтым взглядом с таким видом, будто давно обо всём догадывалась и осуждала молча. Я насыпала ей корм, выпила кофе стоя, глядя в окно на двор, где июнь с раннего утра уже вовсю занимался своим делом: прогревал асфальт, раскачивал тополя, выгонял на лавочки старушек с вязанием.

Планшет лежал в сумке нетронутым третий день. Я покосилась на него, потом на записку в кармане, потом снова в окно.

Дедлайн по детской книге висел с пятницы. Издательство деликатно молчало, но я знала: молчать долго они не станут.

Я умылась, оделась, закинула планшет в сумку и вышла.

Парк начинался в десяти минутах ходьбы от Анькиного дома — небольшой, с прудом, утками и старыми липами, дававшими такую густую тень, что даже в самый разгар июньского зноя под ними было почти прохладно. Я нашла скамейку у воды, в стороне от дорожки, поставила сумку рядом и некоторое время просто сидела, привыкая к тому, что вокруг есть мир.

Мир был и вёл себя совершенно бессовестно.

Утки деловито курсировали вдоль берега, изредка ныряя и выныривая с таким самодовольным видом, словно им было известно что-то, недоступное остальным. Где-то за деревьями верещал ребёнок — не плакал, а именно верещал, от избытка чего-то, что переполняло его и не помещалось внутри. Две девчонки лет пятнадцати устроились на клетчатом пледе на поляне наискосок, развернули бумажные пакеты с бургерами и теперь ели, хохоча над чем-то в телефоне, откидываясь назад на руки и запрокидывая головы к небу.

Я смотрела на них дольше, чем следовало, потом достала планшет. Рука взяла стилус привычно, без усилий — тело помнило то, что голова с трудом удерживала последние дни. Иллюстрация была почти готова, оставался фон и несколько деталей: детская книга про утят, которые потерялись и искали маму. Я усмехнулась про себя — надо же, именно про это. Открыла файл, поднесла стилус к экрану и начала.

Поначалу не шло. Линии выходили деревянными, цвет ложился не туда. Я переделывала, стирала, снова тянула линию и понемногу, почти незаметно, что-то стало происходить. Рука размялась, нашла ритм. Я перестала думать о том, что делаю, и просто делала и в этом забытом ощущении было что-то такое тихое и почти невыносимо хорошее, что я не сразу поняла, почему щиплет глаза.

Утки плыли перед глазами — живые и нарисованные одновременно.

Время от времени я поднимала взгляд от планшета и смотрела на воду, на свет, дробившийся в ней мелкой рябью, на старика с газетой на соседней скамейке, читавшего с таким сосредоточенным видом, будто в этой газете были ответы на все вопросы. На девчонок с бургерами, одна из которых что-то громко рассказывала, широко размахивая руками, а вторая слушала, подперев кулаком щеку.

И тут, некстати и неотвратимо, накатило.

Мы вот так же сидели однажды — три года назад, в Питере, в каком-то парке у Фонтанки. Костя купил мне кофе в бумажном стакане, себе взял какой-то пирог, который оказался с капустой, хотя он был уверен, что с мясом, и смотрел на него с таким искренним возмущением, что я хохотала до слёз. Он в итоге съел всё равно, ворча вполголоса что-то про «обман потребителей», и я смеялась ещё долго потом, уже на набережной, и он тоже смеялся, хотя делал вид, что обижен.

Я опустила стилус. Посмотрела на планшет, на недорисованного утёнка, тянувшегося к маме, и подумала о том, что тот человек с пирогом существовал. Анька права — существовал и от этого не легче. Может, даже наоборот.

Где-то за спиной хрустнула ветка.

Я не обернулась сразу — мало ли кто ходит в парке, обернулась на голос...

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Костя стоял в нескольких шагах, держа руки в карманах, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которую я знала наизусть — чуть виноватой, чуть осторожной, с лучиками у глаз. Он был в льняной рубашке, которую я любила — серо-голубой, немного мятой, он никогда не умел её гладить как следует.

Я не ответила ничего. Просто смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри сжалось и застыло, ожидая чего-то, не зная чего.

— Можно? — он кивнул на скамейку рядом.

Я помолчала секунду, потом кивнула.

Он сел. Не близко, оставив между нами пространство, и это расстояние почему-то было почти физически ощутимым, как будто воздух между нами стал плотнее. Костя смотрел на пруд и молчал. Я тоже молчала,