Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

И дети верят в папу до последнего, даже когда папа давно уже не думает о своём ребенке.

А потом наступает день, когда ребенок перестает верить в чудо и становится на целую жизнь взрослее.

Перестаёт ждать. Начинает заранее говорить: «Он занят», «у него дела». И я этого боюсь больше, чем всех своих диагнозов.

Боюсь того момента, когда мне придётся объяснять Лёве, что взрослые иногда не держат слово.

Что папа офицер – это не гарантия.

И ещё картинка, уже для полного комплекта мазохизма, вырастает сама.

Гордей, Света и Лёва на кухне. Эта их гипотетическая идиллия: борщ, тюль в цветочек.

Дом – полная чаша.

Света ставит тарелку перед моим ребёнком и ласково говорит:

– Накладывать ещё, Лёвушка?

Лёва кивает с набитым ротом, глаза счастливые. И где-то в угол кадра можно вписать Аню.

И всё складывается в правильную по чужим меркам картинку. Семья.

И меня в этом кадре нет вообще.

Даже в углу, даже тенью.

Вот это, наверное, самое страшное.

Не шуба. А именно то, что где-то там, в другой географии, очень легко может возникнуть мир, в котором мой сын будет частью всё той же «гордеевской» вселенной… а я останусь маленькой сноской внизу страницы: «мать – есть, живёт отдельно».

Вот в этом месте женская психика – самая сволочная штука.

Ты злишься, ревнуешь, чувствуешь себя униженной этими подарками и в то же время понимаешь, что ребёнку это нужно.

Выражение лица у меня, видимо, в этот момент говорит громче любых слов.

Потому что я ещё не успеваю открыть рот и вежливо (или совсем не вежливо) предложить, куда именно он может засунуть себе эту шубу, как Гордей зло щурится, будто по физиономии моей текст бегущей строкой прочитал.

– Понятно, – отрезает. – Ну давай, выкладывай.

– Что выкладывать? – хлопаю обескуражено ресницами.

– Стандартный набор, – хмыкает без улыбки. – Я не такая. Подачки не беру. Гордая. Лучше буду мерзнуть и питаться воздухом, чем возьму что-то от тебя, чудовища.

Кивает на чехол:

– Туда же добавим пункт «купить меня не получится». Про то, что «шубой ты прошлое не перекроешь». Правильно? Я ничего не упустил?

У меня внутри всё разом встаёт дыбом.

– То есть ты считаешь, что я…

– Я считаю, – жёстко перебивает, не повышая голоса, но так, что воздух как будто сжимается, – что прямо сейчас ты в первую очередь думаешь о своей гордости.

Гордей делает полшага ко мне, смотрит сверху вниз, приподнимая брови:

– О том, как бы красиво выглядеть в собственных глазах. Как правильно возмутиться, как пафосно отказаться.

Повисает пауза.

– А не о том, – продолжает, чеканя каждое слово, – что ребёнок будет ходить в тёплых ботинках и не болеть каждые две недели.

Отчасти он прав...

Я действительно думаю о том, чтобы не выглядеть нищенкой, которую можно купить пакетами из торгового центра.

– О ребёнке подумай, Варя, – чеканит он, не отводя взгляда. – Потом уже обо мне, о своём благородном отказе и красивых речах.

Я разворачиваюсь на пятках, иначе правда сорвусь, и ухожу на кухню.

Встаю у раковины и начинаю усердно мылить кружки. Гордей, естественно, через минуту уже заходит следом.

Прислоняется к косяку, складывает руки на груди.

– Варя…

– Только попробуй сейчас начать лекцию, – говорю тихо, не оборачиваясь. – Я тебя эту кружку в голову запущу.

– Лучше тогда чайником, – сухо комментирует. – Эффектнее будет.

Я закрываю глаза, считаю до трёх.

Не помогает.

Разворачиваюсь рывком, всё ещё с мокрой кружкой в руке.

– Ты сухарь, – вырывается первым. – Вот просто сухарь. Ты шубой кидаешься как… как раздаточным материалом.

Машу рукой в сторону комнаты:

– Ты думаешь, это всё так просто, да? Принёс вещей и молодец. Герой. А то что... Вокруг тебя живые люди. Им больно, страшно, одиноко. Тебе плевать.

Он смотрит, не перебивает.

– Я за эти годы… – голос предательски дрожит, – я каждый чёртов месяц балансировала между купить таблетки и купить Лёве сапоги. И теперь ты приходишь и так легко всё это перечёркиваешь.

Снова машу в сторону чехла:

– Вот этим. Чёртов, Дед Мороз. А где ты был всё это время? Пока я...

Гордей чуть подаётся вперёд.

– Ты влетаешь, как бульдозер. «Так, тут холодно, тут бедно, мать у нас гордая, сейчас мы всё поправим».

Щурюсь на него, глотаю подступающие слезы:

– А через сколько тебе это надоест?

Глотаю воздух:

– Ты вообще понимаешь, что сейчас для него случилось? Весь его мир переврнулся. А у тебя там Света...

– Варя…

– Да что? – срываюсь. – Ты там с ней живёшь. У вас дом. Сейчас ещё Лёву туда приведёшь, и будет у тебя полный комплект.

Саркастически цежу:

– Вот ей шубу и неси. За её задницу беспокойся...

Сама не замечаю, как размахиваю руками, пена с губки летит на плиту. В голове шумит. Всё смешалось: злость на него, страх за Лёву, ненависть к себе за то, что ревную вообще кого-то.

И в этот момент просто не замечаю, как Гордей оказывается совсем рядом.

Ладони ложатся по обе стороны от меня на столешницу, он чуть нависает.

Буквально вжимается в меня, весь воздух из легких вышибает. Гордей упирается своим лбом в мой висок и тяжело вздыхает.

– Ты сейчас от ревности это говоришь или от отсутствия мозгов? – спокойно спрашивает над ухом.

Я вздрагиваю. Вот и всё. Сдала себя с потрохами.

– От отсутствия мозгов, – выдыхаю, даже не пытаясь красиво выкрутиться. – Их у меня никогда не было, раз я вообще с тобой связалась. Разве ты этого ещё не понял? – добавляю язвительно, чтобы хоть как-то прикрыть тот факт, что он попал прямо в сердце.

Гордей немного отстраняется и... улыбается, глядя на меня. Весело ему!

– Так, – произносит ровно. – Хватит. Собирайтесь.

– В смысле… куда?

– Поехали, – чеканит зло. – Объяснять уже надоело. Покажу.

– Куда поехали, Гордей? – голос срывается. – У меня ребёнок голодный, я только с работы…

– Ребёнка оденем и накормим, – хладнокровно сообщает.

Разворачивается и выходит из кухни.

Я остаюсь, как вкопанная, пару секунд, потом слышу из комнаты:

– Лёва, иди сюда. Будем броню мерить.

– Какую броню?! – взвизгивает сын.

– Самую боевую, – бурчит Гордей. – Чтобы ни один вирус не пролез.

Я подхожу