Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Я смотрю на Наталью краем глаза. Профиль четкий, резной. Губы сжаты в тонкую линию. Ресницы длинные, в свете приборов кажутся совсем черными. Она смотрит только на дорогу. Ни разу не повернула голову в мою сторону.

Несколько минут назад я держал ее за запястье. Чувствовал, как под кожей бьется пульс — быстро, слишком быстро. Я смотрел в ее глаза и видел там что-то такое, от чего у самого все закипало. Она не оттолкнула. Она стояла и смотрела.

А сейчас — лед.

— Мам, а Байкал сегодня будет с нами спать? — голос Вани сзади режет тишину.

— Нет.

— А почему?

— Потому что он собака, а не плюшевый мишка.

— Ну ма-ам...

— Вань, я сказала.

Голос ровный. Твердый. Тот самый голос, которым она разговаривает с мужиками на базе, когда те начинают спорить.

Я сжимаю челюсть. Внутри закипает что-то темное, тяжелое. Злость? Обида? Не пойму. Просто хочется повернуться к ней и спросить. Прямо. В лоб. Что это было? Почему ты смотрела на меня так, а теперь даже не смотришь?

Но не спрашиваю.

Потому что вижу, как ее пальцы на руле сжимаются еще сильнее. Только что были просто напряжены — теперь побелели совсем. Она тоже чувствует эту тишину. Она тоже задыхается в ней.

Но не подаст виду. Ни за что.

— Мам, а дядя Марк с нами поедет до дома?

— До своего дома, — поправляет Наталья. — Да, поедет.

— А потом Байкал останется с ним?

— Останется.

— А мы завтра приедем к Байкалу?

— Посмотрим.

Коротко. Сухо. Никакой надежды.

Я смотрю в окно. За стеклом проплывают сугробы, темные силуэты складов, редкие фонари. В салоне жарко, а мне холодно. Не знаю почему.

Ванечка сзади что-то напевает, Байкал вздыхает, перекладывает голову. Машина мерно урчит, колеса шуршат по снегу.

Взгляд падает на ее руку. Левую, на руле. Тонкое запястье, выглядывающее из рукава куртки. То самое, которое я сжимал там, в насосной.

Пальцы сами дергаются. Хотят снова коснуться.

Я сжимаю их в кулак, прячу в карман. Чувствую себя, как в клетке в этой тишине, в этом тепле, в этой проклятой близости, когда до нее полметра, а кажется — световые годы.

Я чувствую, как напряжена каждая мышца. Плечи закаменели, челюсть сведена, в висках стучит. Хочется открыть окно, впустить мороз, проветрить этот салон от этой тишины.

Не открываю. Смотрю на дорогу. Темнота, снег, редкие огни. И ее профиль краем глаза. Не могу перестать смотреть.

Она чувствует. Я знаю, что чувствует. Но молчит. И от этого молчания хочется разбить стекло.

Машина сбавляет ход. Впереди знакомая калитка с покосившимся столбом. Дом Романа.

Она останавливается ровно там, где нужно. Ни сантиметром дальше, ни сантиметром ближе.

— Приехали, — говорит ровно.

И даже не смотрит на меня.

Я выхожу из машины, и мороз снова бьет в лицо. Хорошо. Нужно проветрить голову. Потому что после этой поездки в голове сплошной туман пополам с адреналином.

Открываю заднюю дверь, Байкал выпрыгивает, Ванечка машет мне из салона и улыбается:

— Пока, дядя Марк! Мы завтра приедем.

— Хорошо, — отвечаю я, и это слово отдается где-то внутри горьким эхом.

Наталья даже не поворачивает головы. Смотрит прямо перед собой, на дорогу, которая увезет их отсюда. Те же, спокойные руки на руле, тот же каменный профиль.

— Спокойной ночи, — говорю я, наклоняясь к окну.

— Спокойной, — отвечает она.

Коротко и сухо.

Машина трогается, красные огни тают в темноте, и я остаюсь один посреди двора.

Байкал трется о ногу, скулит тихонько.

— Идем, друг.

Открываю калитку, захожу во двор. Байкал бежит к вольеру, но у входа оборачивается, смотрит на меня. Ждет.

— Иди, — командую я. — Сейчас корм дам.

Насыпаю полную миску, Байкал ест жадно, довольно, изредка поглядывая на меня. Я стою рядом, прислонившись к стенке вольера, смотрю на него и думаю о том, что этот пес стал единственным живым существом, с которым я могу просто молчать.

Он доедает, подходит ко мне, тычется носом в ладонь. Теплый, лохматый, преданный.

— Ладно, друг, — говорю я тихо. — Спи.

Захожу в дом. Внутри темно и тихо. Только часы тикают на стене мерно и неумолимо. Я не включаю свет, иду на кухню, сажусь за стол. В темноте легче думать.

В голове каша. Мысли скачут, перемалываются, возвращаются на круги своя. Ее лицо в свете приборной панели. Ее молчание. Ее побелевшие пальцы на руле, но она держалась. Она всегда держится.

Я сжимаю кулак. Пальцы помнят. Ее запястье. Ее пульс. Тот момент, когда она смотрела на меня и не отворачивалась.

А потом — этот лед.

Злость поднимается снова, тяжелая, темная. На что? На нее? На себя? На этого чертова Игоря с его идеальным чутьем? На все сразу.

Сижу в темноте, слушаю тишину, и кажется, что другого мира уже не существует. Что есть только этот мороз, эта ночь, эта женщина. А потом я вспоминаю. Суд. Среда. Москва. Люди, которые ждут.

Реальность бьет наотмашь.

Я встаю, иду в гостиную, к тому самому окну, где ловит интернет. Сажусь на подоконник, открываю ноутбук. Связь есть — две полоски, не больше, но хватает.

Почта разрывается. Влад пишет срочно, заглавными буквами, восклицательными знаками. Документы. Согласования. Суд перенесли на среду, без моего присутствия могут завернуть, и тогда все, что мы выстраивали последние дни, полетит в пропасть.

Пальцы сами открывают приложение авиакомпании. Движения автоматические, наработанные годами. Завтра утром есть билет. Послезавтра вечером — еще один. Прямые рейсы, бизнес-класс, места есть.

Я смотрю на эти строчки. 19:30. Москва, Шереметьево. Время в пути шесть часов. Шесть часов, и я буду в другом мире. Где нет этого мороза, этой тишины, этой женщины.

И внутри все сжимается. Не от