Поворот ненависти - Рамона Анка
Мелисса уходит в другую комнату — кажется, в гостиную. Наверное, чтобы оставить нас наедине. Николас опускается на колени передо мной; огромный мужчина с удивительно легкими руками.
— Джун, посмотри на меня.
Я поднимаю глаза, голос выходит сорванным:
— Он остался там... — это всё, что я могу сказать.
Николас вдыхает так, будто эта боль принадлежит и ему тоже.
— Я знаю.
Всё, что я держала в себе, взрывается. Я подаюсь вперед и просто гасну. Это не плач, это коллапс. Николас без колебаний притягивает меня к своей груди. Его руки — это стена, на которую мне больше не нужно карабкаться.
— Просто отпусти себя, малышка, — шепчет он, почти дрожа. — Теперь я здесь.
И я действительно падаю — в объятия отца, которого у меня никогда не было. И пока я рыдаю до того, что не могу дышать, я осознаю, как мне страшно. Мне страшно, что они умрут. Страшно, что они исчезнут. Страшно, что моя семья, которую я только что обрела, может снова раствориться в небытии.
— Посмотри на меня, девочка, — я поднимаю взгляд на этого человека, дрожа еще сильнее.
Его глаза, так похожие на мои, кажется, читают меня изнутри. В его зрачках застыла нежная тоска, глухая боль, которую он годами носил в себе как верного спутника. — Ты плачешь точь-в-точь как она, — он медленно гладит меня по лбу, и лицо тут же обдает ощущением покоя. — Это ей помогало.
Большой палец продолжает этот мягкий массаж, пока моё тело сотрясается от нового всхлипа.
Я открывала в себе новые грани своей матери, которыми, как я думала, мне уже не суждено пожить, — в мужчине, которого я никогда не знала.
— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ни с тобой, ни с моими внуками. Однажды у меня уже вырвали из рук тех, кого я любил. Этого больше не повторится.
Его голос мрачный, грубоватый, но в нем чувствуется тепло, которое я не могу игнорировать. Я кожей чувствую, что он отдаст жизнь за меня, за Амелию и Александра.
— Я знаю, что я для тебя никто. Имя, фигура, которой никогда не было рядом. Но теперь я здесь.
Он мягко сжимает моё плечо, и еще одна слеза катится по щеке. Он вытирает её медленно, с нежностью. Возможно, только сейчас я начинаю понимать, что на самом деле значит — иметь отца.
36
Прошло несколько дней с тех пор, как мы обосновались в доме Николаса… моего отца.
Я не знаю, является ли его забота результатом чувства вины за то, что его не было рядом в самые мрачные моменты моей жизни, или это искренний интерес, но я не могу игнорировать его влажные глаза, когда он смотрит на близнецов, словно они — величайшее сокровище на этой земле. Кажется, он смотрит на них так же, как я… как смотрят на них Тревор и Томас.
Мысли, возвращающиеся к этим двоим, — очередная вспышка страдания, которую моё бедное сердце, не знаю, готово ли вынести. Я трясу головой: нужно сохранять рассудок — ради себя, ради них, ради детей.
Я иду по коридорам и приближаюсь к приоткрытой двери. Из комнаты льется свет. Странно, уже поздно, все должны были давно лечь спать. Я тихо заглядываю внутрь и вижу Николаса, сидящего за столом из орехового дерева. Его усталый взгляд скользит по строчкам письма с естественностью человека, который читал его десятки, если не сотни раз. Бумага желтая, старая, в пятнах.
— Если хочешь за кем-то шпионить, научись дышать тише.
Я вздрагиваю, когда его грубый голос достигает меня. Он не сердится, кажется, ему даже забавно. Как, черт возьми, он это сделал? Ах, да. Бывший морпех. Он делает знак пальцами, и я, смущенная, вхожу. Чувствую себя ребенком, пойманным с поличным у банки с вареньем.
— Прости, ты выглядел таким… погруженным в себя, — бормочу я, замечая его заблестевшие глаза и отсутствующий взгляд.
Он вздыхает, закидывая голову к потолку, и откидывается на спинку кожаного кресла. Я гадаю, заговорит он или нет.
— Я думал о твоей матери, — я широко открываю глаза и слушаю. — Как и каждый божий день с тех пор, как встретил её… эта женщина оставалась внутри тебя, под кожей, несмотря ни на что.
Я чувствую, как сердце бьется чаще, а к глазам подступают слезы, когда слышу преданность в его голосе. Он любил её, очень сильно. Возможно, любит до сих пор.
— Двадцать лет я только и делал, что искал её: на страницах романов, которые она писала, в газетных статьях, где упоминали её имя, в запахе бумаги и чернил, который напоминает мне аромат её рук… Она всегда записывала каждую идею перьевой ручкой…
— С синими чернилами, — заканчиваю я за него. Первые слезы уже покатились по щекам.
Он кивает, не говоря больше ни слова, встает, оставляя письмо на столе. Я чувствую его руку на своей щеке и губы в моих волосах — нежный поцелуй, знак признания. Два человека, потерявших невероятную женщину и несущих одну и ту же боль. Он прижимается лбом к моим волосам, и я прислоняюсь к нему с тихой улыбкой. Новое тепло разливается в груди. Это было то самое объятие, о котором я мечтала в детстве после страшного сна; объятие, которое я хотела получить после хорошей оценки или когда меня кто-то обижал. Объятие моего папы.
— Пойду посмотрю, как там малыши, а ты отдохни немного, дочка.
Последний поцелуй в лоб, и я вижу, как он выходит. Оставленные на столе листки зовут меня, и моё любопытство не выдерживает.
«Я даже не знаю, зачем пишу это. А может, и знаю. Может, потому что есть истины, которые слишком громко шумят в голове, и во мне больше нет тишины, чтобы их игнорировать. Я позволил пройти слишком многим годам, слишком долгому молчанию, слишком многим "потом".
А ты…
Ты всегда оставалась там. В неправильной складке сердца. В том углу, куда складывают