Поворот ненависти - Рамона Анка
Благословляю Мелиссу за то, что она постоянно держит меня в курсе. Я не буду ждать, пока они снова придут за Джун. Я истреблю их первыми.
Мне говорят, что я перегибаю палку. Что я захожу слишком далеко. Что на войне нужно воевать головой, а не только кровью. Но эти люди не знают, каково это — видеть, как любимая женщина боится собственной тени. Они не знают, что значит видеть, как у неё дрожат руки, когда она слышит шум подъезжающей машины. Они не знают, что значит чувствовать себя беспомощным.
Я больше никогда не буду беспомощным.
На этой неделе я уничтожил почти всё. На следующей… на следующей я принесу им хаос.
И если Марроу хочет остаться в живых, ему придется сдаться самому. Потому что я не остановлюсь.
Не раньше, чем Джун и дети будут в полной безопасности. Не раньше, чем этот ублюдок упадет на колени передо мной.
Не раньше, чем я закончу то, что начал.
39
Мир возвращается ко мне, как удар под дых. Сначала звук. Потом свет. Потом боль. Та самая глухая, глубокая боль, которая напоминает тебе о том, что кто-то в тебя выстрелил… и что ты был достаточно идиотом, чтобы подставиться под пулю ради спасения своих детей.
Легкие обжигает, когда я пытаюсь вдохнуть глубже. Кто-то со мной говорит. Мужской голос. Кажется усталым.
— Спокойно, Тревор, ты возвращаешься. Дыши. Вот так, молодец.
Да мне плевать на «спокойно».
Первое, что проносится в голове — сильнее боли, сильнее засохшей на мне крови, сильнее медленного писка приборов, — это имя.
Джун.
Писк монитора учащается.
Комната вращается, искажается, вызывает тошноту. Боже, меня сейчас вывернет. Пытаюсь приподняться. Руки не слушаются. Чувствую, как что-то удерживает меня. Руки. Сильные.
— Не дергайся, идиот, — ворчит кто-то. Эзра. Его голос, охрипший от бессонных ночей, бьет по ушам.
— Джун, — бормочу я, а может, кричу. Не знаю. Рот работает не так, как раньше. Вырывается ломаный звук, выдранный из горла. — Где Джун? Где она?
Эзра прижимает меня обратно с оскорбительной легкостью.
— Она в безопасности.
Но его взгляд… его взгляд говорит о другом. Он говорит о том, что он плакал, что он сражался, что он видел слишком много.
— Я хочу её видеть, — голос дрожит. Какое же дерьмо. Я звучу слабо. Ненавижу быть слабым.
Эзра вздыхает и проводит рукой по бороде.
— Её спас Томас. И Николас. И эти двое гребаных русских. Не переживай, — он наклоняется ко мне. — Но ты был мертвецом приличное время, парень.
Гребаные дни, когда меня не было рядом с ней. Дни, когда Джун, должно быть, думала, что снова потеряла всё. Опять.
Ярость скручивает желудок, как неуправляемые тиски. Я толкаюсь от каталки, от медицинских стоек, от всего. Плевать, если разойдутся швы. Мне нужна Джун. Я должен её чувствовать. Видеть, что она дышит. Что дети в порядке. Что она не одна.
Эзра чертыхается.
— Да замри ты, Христа ради! Ты же снова себя убьешь!
— Вези меня к ней! — это не просьба. Это мольба. Это приказ. Это проклятие.
Эзра закрывает глаза, признавая поражение. Он знает, что я не отступлю. Знает, что я вырву себе сердце, лишь бы добраться до неё.
— Вези меня к Джексону, сейчас же! — приказываю я Эзре.
— Томас никогда не позволит тебе снова подставиться под удар. Он знает, что это её убьет.
— Это мой гребаный отец, мой! Это должен сделать я. Понимаешь? — я бью кулаком так сильно, что иглы капельниц вылетают из руки. Ту, что остается в другом запястье, я просто вырываю. Брызги крови повсюду. Плевать. Я хочу видеть кровь. Кровь моего отца, текущую до тех пор, пока не настанет его конец.
— Сегодня ночью засада. Мы его возьмем. У Ивановича с ним деловая встреча, и старик не знает, что русский уже давно на нашей стороне. Ты не в состоянии драться или что-то делать. Ты можешь только пустить ему пулю в голову. Ясно?
Ни хрена мне не ясно. И он прав. Но я хочу видеть его мертвым.
— Ясно.
40
Мы изучали его днями. Каждое движение. Каждого охранника. Каждый запасной выход. Каждую привычку этого куска человеческого дерьма по имени Хантер Марроу.
Мне плевать, что он «отец» Тревора. Для меня он — просто мишень. Мишень, которая всё еще слишком много дышит.
Эзра рядом со мной, сидит на ящике с патронами в черном фургоне. В десятый раз проверяет детонаторы, будто одно прикосновение к ним доставляет ему удовольствие.
— Как скажешь, Томми-бой, — бормочет он. — Я захожу справа, ты слева. Русские берут тыл.
Я киваю. Слова не нужны.
Это не миссия. Это запланированная казнь. С одним условием: Марроу не должен подохнуть раньше, чем окажется перед Тревором. Нам нужно, чтобы он посмотрел ему в глаза. Нужно, чтобы он понял, кого он вырастил… и кто в итоге его уничтожит.
Фургон тормозит. Воздух становится плотнее.
Перед нами заброшенный ангар, где Марроу решил встретиться с Ивановичем и его людьми, чтобы «восстановить позиции». Он не знает, что два дня назад мы взорвали его главную базу. Не знает, что мы истребили половину его людей. Не знает, что вся сеть, которую он строил годами, уже превратилась в пепел.
Тупой ублюдок.
Эзра пинком открывает дверь. Ледяной воздух врывается внутрь, как нож.
— Пошли заберем подарок на день рождения для Тревора, — смеется он.
Я — нет.
Когда я вышибаю первую дверь, двое охранников выходят проверить шум. Я хватаю их за горло. Не кричу, не стреляю. Мне плевать, кто они такие. Я просто делаю свою работу.
Моя работа — защищать Джун.