В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Стоит в коридоре скрипнуть двери, как я вскакиваю с постели быстрее, чем успеваю сообразить, что творю.

Сердце колотится в горле, на глаза наворачиваются слезы, и я бросаюсь бежать. Сама не понимаю, куда несусь, пока пальцы не стискивают дверную ручку: толкаю створку, юркаю внутрь и торопливо захлопываю.

Грудь тяжело вздымается, дыхание срывается; меня захлестывает глухая паника.

— Птичка?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом: вижу ту самую зелень, что снится по ночам, тот самый цвет, что неизменно меня спасает. Губы приоткрываются, чтобы сказать... Сама не знаю что. Но тут из гардеробной с недовольным видом высовывается Калеб.

— Какого хрена, Ви? Ты чего тут забыла? Выйди.

Замотав головой, я судорожно сглатываю, пытаясь хоть как-то смочить пересохшее горло.

— М-можно я переночую у вас?

Калеб закатывает глаза.

— Нет. Мы рубимся в «Колл оф Дьюти», а ты вечно ноешь, что слишком громко орем.

— Сегодня не буду, клянусь. Я просто... Калеб, пожалуйста.

Подними Калеб голову, заметил бы плещущуюся в моих глазах панику, увидел бы, как бьется прижатая к груди ладонь. Прислушайся он хоть на миг, а не строчи сообщения новой подружке, сразу понял бы: дело дрянь.

Но он даже не смотрит.

— Не сегодня, Ви, — большие пальцы привычно порхают по экрану телефона, затем он хватает геймпад и толкает Маттео в бок. — Ну что, играем или как?

А вот Маттео смотрит на меня — смотрит по-настоящему. Не отрывая пристального взгляда, он роняет:

— Да пусть останется...

— Чувак, какого хрена? С чего вдруг сестре тут ночевать? — Калеб переводит возмущенный взгляд с Маттео на меня. — Вы что, мутите у меня за спиной?

В голосе сквозит такая явная обида и злость, что я обреченно зажмуриваюсь. Исход ясен: сегодня здесь не останусь. Брат слишком зациклен на собственных надуманных обидах, чтобы разглядеть мой животный страх.

— Чего? — опешивает Маттео. — Господи, чувак, нет конечно.

Поспешная готовность откреститься от меня не должна обжигать, не должна оседать на языке кислотной горечью, и все же... Все существо рвется к нему. Я молю о спасении не родного брата, а Маттео. Того самого парня, который раз за разом вытаскивал меня из пучины отчаяния и боли, причиненной тем чудовищем.

Но при малейшем намеке на «нас», на саму возможность чего-то большего, в голосе прозвучал... неподдельный ужас.

Телефон снова вибрирует, и Калеб утыкается в экран. Даже не взглянув в мою сторону, он отчеканивает.

— Не сегодня, Ви. Без обид.

Ноги словно приросли к полу.

Заставить себя вернуться в спальню — выше моих сил.

Только не тогда, когда я знаю, что ждет за дверью.

— Пожалуйста, — едва слышно выдыхаю я.

Калеб закатывает глаза и чертыхается себе под нос.

— Да твою ж мать, Ви, я сказал нет! — вскочив, он подходит вплотную; ладони ложатся мне на плечи, грубо разворачивая к выходу. Нервы натянуты до предела, я вздрагиваю от его прикосновения, но брат ничего не замечает. — Ко мне тайком придет Натали, и нахрен не сдалась тут младшая сестра, — вместо точки в конце фразы он выталкивает меня в коридор и захлопывает дверь.

Не успевает щелкнуть замок, как на затылок с размаху опускается тяжелая ладонь.

В нос ударяет резкий запах виски, а над самым ухом раздается издевательский шепот.

— Думала спрятаться, дрянь?

Животный ужас смыкает на горле свои когти.

То, что я каменею от страха, его ничуть не сдерживает. Выступившая на коже испарина холодного пота — тоже. Да валяйся я мертвой в придорожной канаве, он бы все равно распустил руки.

Жестко, до синяков стиснув затылок, он толкает меня вперед — тащит по коридору к спальне, точно покорную шавку. Стоит нам пересечь порог, как он швыряет меня через всю комнату: я с такой силой врезаюсь в кровать, что совершаю роковую ошибку — вскрикиваю от боли.

Щелчок дверного замка. Он бросается ко мне, и, не успеваю даже увернуться, наотмашь бьет по лицу. Из глаз сыплются искры.

А когда пелена перед глазами рассеивается и зрение возвращается, я отчаянно жалею, что не ослепла. Потому что он нависает сверху, а я абсолютно беспомощна: ладонь грубо зажимает рот, заталкивая крики боли в глотку, пока он берет меня силой.

В ту ночь мне сделали так больно, как никогда прежде.

Он наказывал — терзая и тело, и разум, и душу.

Та злоба, которую на мне вымещал, оказалась настолько сокрушительной, что я осознала: обратно уже не вернуться.

Таким жестоким он не был еще никогда. Жаждал причинять боль. Упивался кровью между моих ног, остекленевшим взглядом и каждой минутой, пока методично меня уничтожал. Я больше не хотела спасаться, потому что спасать было уже нечего.

Той ночью я уплыла от реальности так далеко, как никогда прежде. И обратно на землю не спустилась. Даже не пыталась.

Только не после того, как безжалостно он меня сломал.

Той ночью, наблюдая за собой словно со стороны — пока его ладонь с силой зажимала рот, глуша крики, пока оледеневшее тело стыло в мертвом оцепенении, а его губы у самого уха вышептывали издевательства в такт толчкам, — я дала себе клятву навсегда вычеркнуть это из памяти.

Очнувшись на следующее утро в синяках, следах укусов, засохших слезах, крови и с пронизывающей болью, я совершенно не помнила, что произошло.

Не сказала об этом ни единой душе.

Потому что попросту не знала, что говорить.

Я все забыла, но какая-то часть меня понимала, что пытаться вспомнить не стоит, поэтому никогда и не пыталась.

Но заставить собственное тело отпустить ту ночь так и не смогла.

Калеб: Удачи!!! Желаю тебе всего самого-самого наилучшего

Айви: Спасибо. Я очень нервничаю

Калеб: Ты со всем справишься. В крайнем случае, просто упомяни меня;) Это точно добавит очков

Два вечера назад, когда мне пришло письмо, я так завизжала, что Маттео решил, будто в квартиру кто-то вломился.

Судя по моим потным ладошкам и бешено колотящемуся сердцу, можно подумать, что мне четырнадцать, и я первый день в старшей школе, а не двадцать четыре, и я переступаю порог Денверской диспетчерской академии. Но, возможно, я недостаточно нервничаю, потому что внутри здания меня встречает настоящий ураган.

В холле собралось около тридцати человек;