Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

В темноте включаются основные инстинкты и обостряются чувства. Его присутствие отдаётся внутренней дрожью. Могу поклясться, что ощущаю его тело, слышу ровное, размеренное дыхание и стук своего бешеного сердца.

Наконец мой этаж. Подсвечиваю замочную скважину, вставляю ключ, поворачиваю. Дверь открывается с тихим скрипом. Вхожу и на автомате ударяю ладонью по выключателю у входа. Света нет, конечно.

Я стою в прихожей, опустив руку с телефоном, чувствуя его присутствие. Он входит следом и стоит прямо за мной, слишком близко, снова нарушая все мыслимые границы, возрождая мучительное, болезненное притяжение, которое, кажется, только усиливается в темноте, когда исчезают все видимые ориентиры.

— Видишь, всё нормально, — говорю я, не оборачиваясь, стараясь не выдать волнения. — Можешь идти.

Он не отвечает. Вместо этого его тяжёлые, сильные ладони ложатся на мои предплечья. Он сжимает их, не причиняя боли, но мягко, неумолимо притягивая меня к себе, пока моя спина не вжимается в его грудь.

— Прости, — низкий шёпот обжигает кожу у моего уха. Голос хриплый, красивый, до боли знакомый. — Я не могу.

— Иди, Артур, — шепчу я в ответ, уже без прежней бравады. — Не надо.

Но уже поздно. Одна его рука плотно прижимает меня к себе, другая ладонь ложится на живот и скользит вверх, под мою блузку. Холодные пальцы касаются кожи, заставляя вздрогнуть — от этого прикосновения, от контраста температур, от запретной, узнаваемой интимности жеста.

Внизу живота что-то предательски теплеет, наливается тяжёлым, густым возбуждением, против которого разум бессилен. Пальцы поглаживают кожу плавными, медленными кругами, поднимаясь всё выше. Дыхание обжигает участок кожи чуть ниже мочки уха, запуская будоражащие мурашки по всему телу.

— Ты всё такая же чувствительная. Всё такая же…

— Артур, нет, — выдыхаю я неуверенно, выдавая себя с потрохами. Это тот самый момент, когда разум кричит «Нет!», а тело уже капитулировало, откликаясь на выжженный в памяти код.

Он припадает губами к моей шее. Губы горячие. Сначала просто прикосновение, потом — засос. По телу прокатывается огненная волна, а из груди вырывается тихий стон. Я не могу его сдержать.

Вся моя нервная система взрывается от боли и наслаждения. Зажмурившись, кусаю губы чуть ли не в кровь и слегка дёргаюсь.

— Нет… — что я делаю, Боже. — Нет…

И вдруг… в прихожей становится так ярко, что, открыв веки, я понимаю: появившийся неожиданно свет режет глаза. Наша страсть оказалась лишь минутной слабостью. Я порывисто опускаю руку, одёргиваю блузку и прикрываюсь, вновь закрываясь на все свои замки.

— Тебе пора, Миллер. Мне теперь не страшно.

Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели

Сплин "Выхода нет"

Артур

Резкий жёлтый свет бьёт по глазам и разрезает эту хрупкую, пьянящую реальность, которую мы только что сотворили из тьмы и прикосновений.

Мара вырывается из моих объятий, как ошпаренная. Рывком опускает блузку, поправляя её дрожащими пальцами. Движения отрывистые, полные стыда и ярости.

Я вижу, как она упорно старается не смотреть вниз — на мой ремень, на явную, неприкрытую эрекцию. Она отводит взгляд в сторону, её щёки горят румянцем.

Чёрт. Она же была в моих руках. Совсем. Я чувствовал, как тает её сопротивление, как тело, вопреки её словам, откликалось, вспоминая меня. Пальцы до сих пор помнят жар её кожи, её мягкость, ту невероятную нежность, которая скрывается под бронёй её гнева. Она вся — сплошное противоречие: железная воля и шёлковая кожа, острый язык и беззащитный стон.

Теперь она не смотрит на меня. Упрямо, с каменным лицом, отворачивается, стирая из памяти сам факт того, что на несколько секунд мне поддалась.

Она снова закрывается от меня, выстраивая свои баррикады, будто я враг, которого ей нужно остановить. Когда-то она пыталась достучаться до меня, теперь я не могу прорваться сквозь глухую оборону.

То, что было между нами несколько дней назад в этой квартире, — не в счёт. Она лишь позволила взять своё тело, но душа была не со мной. Её сердце всё ещё не хочет меня пускать, всё ещё помнит, как я с ним обошёлся. Она мне его отдала, а я разбил. Вот как я это вижу сейчас, спустя годы.

Пальцы всё ещё жжёт от тепла, мягкости и нежности её кожи. Поцеловать себя не дала, но я помню вкус её губ после той ночи — солёная карамель, сладкий и в то же время горьковатый, как и наше с ней противостояние.

— Тебе пора, Миллер, — её голос звучит хрипло, но без колебаний. — Мне теперь не страшно.

Эти два слова бьют сильнее, чем отпор в темноте. Потому что сейчас нет тьмы, которая могла бы служить мне оправданием. Есть только этот уродливый, яркий свет и реальность: я опять зашёл слишком далеко. И опять проиграл.

Я медленно отступаю на шаг, опуская руки. Разочарование и досада поднимаются во мне едкой, холодной волной, заставляющей сжать пальцы в кулаки.

В который раз я всё испортил, позволив инстинкту, этой чёртовой, слепой жажде, взять верх над здравым смыслом. Но в последние недели я сам себя не узнаю рядом с ней. Я, чёрт возьми, не могу сломать этот её шифр, код, на который она поставила своё сердце. И как бы я ни старался, она позволяет мне сделать шаг вперёд — и тут же сама делает два назад.

Я уже не могу отрицать, что Мара занимает все мои мысли. Я думаю о ней, вспоминаю прежнюю, в сотый раз анализирую прошлое и понимаю, что тогда нашёл кратчайший путь вернуть себе покой, потому что не вывозил её истерик, требований, желания доказать мне что-то.

Девять лет назад я думал, что стена, которую возвёл, — и есть решение. Что тишина и порядок важнее этой разрушительной, всепоглощающей бури, которой была её любовь. Ради чего? Ради спокойствия, которое оказалось пустотой.

Она говорила: «Ты меня сломал». «Девять лет ты обо мне не вспоминал». «Ты — чужой».

Эти слова бьют не по самолюбию, а в самую суть. Потому что она видит меня насквозь. Видит ту трусость, что пряталась за строгостью, тот эгоизм, которым я прикрывал «правильные решения». И теперь, когда я пытаюсь прорваться назад, эта правда в её глазах — самый страшный суд.

Я тону и осознаю это с ледяной ясностью. Каждый шаг к ней, каждый взгляд, каждый поцелуй — это не возвращение. Это падение. Я тону в