Вернуть свое - Мария Зайцева

Не знаю, кого я в этом убеждаю: себя? Врача?

Но в этот момент мне безумно хочется верить в свои догадки.

Мне хочется вынырнуть из этого подпространства черного, где так страшно рикошетят эхом страшные лживые слова.

— Спросите у специалиста, у которого я была!

— Конечно, — кивает врач, — полежите пока, отдохните.

— Нет! Сначала узи! Убедиться, что с моим малышом все хорошо!

Врач смотрит на меня пару секунд, потом кивает и выходит из кабинета. А я остаюсь, смотрю на дверь с надеждой и глажу живот, успокаиваясь.

Конечно, это ошибка глупая какая-то…

Сейчас все выяснится.

Почему-то мне не приходит в голову набрать Симонову, ему все рассказать. Наверно, в глубине души я пока не могу воспринимать его, как защиту, в этой ситуации. Из-за его Наташи, конечно же, которую мне еще предстоит разъяснить. Но сейчас на это ресурсов нет.

И вообще, все мои переживания по поводу неверности Симонова мгновенно стали несущественными на фоне произошедшего.

Глупость какая, надо же…

Когда заходит врач, который делал мне узи, в сопровождении заведующего отделением, я резко сажусь на кровати и даже улыбаюсь.

— Скажите, пожалуйста, что я не хотела ничего прерывать! — начинаю говорить я, не дав никому открыть рот, — я просто на узи пришла!

— Анастасия… — врач узи в замешательстве смотрит на меня, — но вы же… У меня есть документальное подтверждение… Я вас уговаривал, убеждал подумать… Но вы были непреклонны…

— Что? — у меня снова начинает шуметь в ушах, слова проглатываются, тонут в этом шуме.

— Анастасия, вот ваше согласие, вот тут вы написали, что предупреждены о рисках и прочем… Я не понимаю, Константин Геннадьевич… — он поворачивается к своему начальству, — я все сделал по процедуре…

— Нет! — я сжимаю кулаки, глядя на спокойное лицо врача, — нет! Я не хотела! Вы мне таблетку… Для железа…

— Зачем? — искренне удивляется врач, — таблетки прописывают курсом… Одной ничего не поменять…

— Я не знаю! Вы сказали! Боже… Вы специально! — доходит до меня неожиданно, — специально же!

— Не понимаю… — врач напрягается, опять смотрит на заведующего, — это что за обвинения?

— Виктор Дмитриевич, вам придется объяснить все подробно, — говорит заведующий отделением, — ситуация серьезная.

— Да пожалуйста! — повышает голос врач, — в конце концов, я только свою работу выполнил! Если пациентка… Не в себе, то необходимо заключение психиатра.

— Подождите… — я комкаю простыню на животе, — подождите… Но с моим ребенком… Все в порядке?

— Да нет никакого ребенка уже! — срывается на меня раздраженный врач, — ты его сама убила! Сама!

— Так, Виктор Дмитриевич, выйдите, — распоряжается заведующий, — я потом с вами поговорю.

Врач выходит, раздраженно хлопнув дверью палаты, а я смотрю на эту дверь. И в голове, пустой совершенно, отдаются эхом слова: «Нет ребенка! Нет! Ты его убила!»

— Я не понимаю… — перевожу я взгляд на заведующего, — не понимаю…

— Отдохните пока, Настя, я сейчас пришлю медсестру, она вам успокаивающий укол сделает. А потом вы проснетесь… И мы все обсудим.

Он выходит, а я все сижу и сижу.

И слова в голове своей на буквы распределяю. Потому что, когда они — буквы, то смысл теряется. Пропадает.

Приходит медсестра, что-то колет мне, и шум в ушах нарастает.

А слова окончательно распадаются на мелкие-мелкие бессмысленные составляющие…

Бессмысленные и безопасные.

— Ты не собиралась сохранять, да?

До этого момента мне казалось, что хуже быть не может. А нет. Может.

Хотя…

На фоне того, что уже случилось, слова Симонова — это не хуже.

Это… Просто еще один пазл.

Без него картина моей разрушающейся действительности явно была бы неполной, да?

Я смотрю, как он подходит, злой, напряженный, очень похожий на себя в прошлом, когда внешне — ледяной монстр, но стоит приглядеться… И тебе радужку расплавит от той ядерной реакции, что внутри у этого монстра.

Сейчас я вижу, как трещит ледяная скорлупа, как пытается Симонов сдержать того, кто сидит в нем. Он понимает, что, если дать ему волю, этому монстру, то все вокруг разлетится на осколки.

А ему дорого то, что вокруг.

Не я, нет!

Я — исключение.

А вот сыновья, испуганно и удивленно глядящие на меня, стоя в дверях палаты, позади отца… Они явно не должны попасть под ядовитое облако.

Я стою у окна, поднялась после того, как капельницу убрали, смотрю на зелень, заполняющую больничный сад.

И старательно раскладываю увиденное на составляющие. Листочки, цветы, травинки. Шмель летит. Вот сел на цветок, забавно там повозился. Полетел дальше.

Жужжит, наверно, громко…

Я понимаю, что происходит.

И понимаю, зачем я это делаю.

Чтоб не упасть в ситуацию с головой. С ума не сойти.

Я не думаю о том, почему это произошло. Не думаю, кто виноват и что делать дальше. Этим не вернешь ничего. Не возвратишься к себе утренней, не выбьешь из своей руки таблетку. Не вложишь в голову мысль о том, что как-то нелогично давать лекарство для повышения железа в крови прямо перед сдачей анализа на это самое железо. Не станешь умнее задним числом. Не вернешь своего малыша обратно в свой живот.

А потому…

Шмель перелетел на соседний цветок. Интересно, для него имеет значение цвет? Или они по каким-то другим параметрам выбирают, куда сесть?

Так меня и застает Симонов. За наблюдением за чужой, максимально далекой от моей, жизнью.

Я поворачиваюсь, смотрю на него, очень тонко чувствуя его внутреннее состояние. Его настрой.

И молчу.

Слов нет.

Все мои слова разбились на буквы и сейчас ничего не значат. Вообще ничего.

А вот у него есть слова.

И не то, чтоб я их ждала…

Просто… Равнодушно. Мне сейчас на все равнодушно.