Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Так и вышло: Алёна застала мужа с секретаршей и отказалась закрывать глаза. Герман сорвался и вышвырнул её из дома. И когда Герман, уже после развода, заговорил об измене жены — по его словам, она уехала с другим мужчиной — Вероника подхватила эту версию, укрепляя его уверенность, что он всё сделал правильно.
Что касается Светы-секретарши, то здесь ей даже не пришлось напрягаться — Герман и сам был зол на девушку за то, что она воспользовалась его слабостью и подставила перед женой. На следующий же день секретарша была уволена, и сын так и не узнал, кому был обязан своим разводом.
— Я начала эту игру, — тихо сказала она себе, глядя на своё отражение в тёмном окне. — И я её закончу.
Глава 21
Алёна провела три дня отгулов, которые с барского плеча ей выделил Головин, в каком-то странном, липком оцепенении. Она вставала, кормила Савву, гуляла с ним в парке, где ветер уже обрывал последние листья с клёнов, возвращалась домой, ставила чайник, смотрела в одну точку и не могла вспомнить, о чём думала минуту назад.
Полина заходила каждый вечер — приносила то пирог, то варенье, то просто тепло своего присутствия, — но Алёна отвечала односложно, улыбалась натянуто и торопилась остаться одна. Она боялась, что если начнёт говорить, то не сможет остановиться, что слова хлынут потоком, и тогда придётся признаться себе в том, что она старательно прятала в самый дальний угол души: Макс уехал. И не вернётся.
Телефон лежал на столе: ни одного сообщения, ни одного пропущенного вызова. Алёна брала его в руки, переворачивала, разблокировала, смотрела на пустой экран и снова откладывала. Она не ждала звонка — она ждала хотя бы намёка, хотя бы знака, что эта неделя с небольшим ей не приснилась, что Вересов на самом деле существовал и смотрел на неё так, как не смотрел даже Герман в начале их отношений.
Савва, казалось, чувствовал её состояние — он был тише, чем обычно, реже просился на руки, дольше возился с игрушками. И время от времени поглядывал на мать с тем серьёзным выражением лица, которое у детей его возраста казалось бы забавным, если бы не было таким искренним.
— Мама, ты грустная? — спросил он однажды вечером, когда она помогала ему надеть пижаму.
— Нет, Савушка, — ответила она. — Я просто устала.
Он кивнул, как будто понял что-то важное, и обнял её за шею маленькими, тёплыми ручками. Алёна прижала сына к себе и почувствовала, как в груди дрогнуло, но она заставила себя улыбнуться, не давая слезам вырваться наружу. Потому что дети не должны видеть мать плачущей.
На третью ночь, когда Савва уже заснул, Алёна сидела на кухне, смотрела в тёмное окно и заставляла себя думать о работе. Завтра она вернётся в отделение, возьмёт журналы, проверит капельницы — всё как всегда. Кроме одного: Макса там больше не будет.
Утро встретило Алёну свинцовым небом, которое нависло над Заозёрском, будто вот-вот рухнет на головы.
Молодая женщина шла по мокрому асфальту, чувствуя, как ветер забирается под воротник куртки. Она знала эту дорогу наизусть, каждый поворот, каждую трещину в асфальте, но сегодня всё выглядело иначе, будто даже знакомые стены домов вдруг стали чужими.
Алёна толкнула стеклянную дверь больницы, и привычный больничный воздух — смесь хлорки и лекарств — ударил в лицо. Она шагнула в сестринскую, и в ту же секунду разговоры смолкли, будто кто-то нажал на паузу. Тишина стала густой, почти осязаемой, и Никольская почувствовала, как по спине пробегает холодок. Она сделала вид, что не заметила, поздоровалась и прошла к своему шкафчику. А спиной считала взгляды — четыре, пять, семь пар глаз, которые сверлили её, будто пытались прожечь насквозь.
— Смотрите, кто почтил нас своим присутствием! — голос Зинаиды разлился по комнате, как растёкшаяся по скатерти красная лужа. — Вы насовсем или так, вещички собрать?
И почти без перехода:
— Неужели московский поклонник поматросил и бросил? Как же вы так неосторожно, Алёна Сергеевна? Надеюсь, без последствий или пора подбирать подарок на крестины?
Медсёстры тихо прыснули.
Никольская сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не обернулась и не ответила, зная, что любое слово только подольёт масла в огонь. Вместо этого Алёна стала расстёгивать куртку, считая про себя до десяти, чтобы не сорваться.
— Да вы не стесняйтесь, — продолжала Зинаида, переглядываясь с другими медсёстрами. — Мы все ваши секреты уже знаем. Про богатого пациента, про то, как вы ему глазки строили. Только он, бедненький, видно, испугался вашей хватки и сбежал. Или вы думали, что он вас замуж позовёт? Ой, ну смешно же!
Кто-то снова фыркнул за спиной. Алёна почувствовала, как внутри закипает глухая, тягучая обида — не на Зинаиду и не на тех, кто смеялся, а на саму ситуацию. На то, что она ничего не сделала этим людям, просто работала, просто жила, просто пыталась поднять сына и не сломаться. А они судили её, не зная ни её истории, ни её боли.
Спина горела от взглядов, но она держалась, стараясь не показывать, как ей хочется развернуться и уйти, хлопнуть дверью, выдохнув отравленный сплетнями воздух.
После сестринской Никольская прошла в ординаторскую, чтобы взять журналы, и застала там Головина. Он стоял у окна, спиной к ней, и что-то говорил Дарье Солодовой — той самой, что подменяла Алёну всё это время. Главврач не обернулся на звук шагов, но Алёна знала, что он её заметил. А когда он снова заговорил, голос его был чуть громче, чем нужно, будто специально для того, чтобы женщина слышала каждое слово:
— Так что, Дарья, вы остаётесь старшей медсестрой до моего особого распоряжения. Никольская пока пусть войдёт в ритм, не дёргайте её лишний раз.
Алёна замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на его спину, на затылок с аккуратно подстриженными волосами, и не могла вымолвить ни слова. «Остаётесь старшей медсестрой до моего особого распоряжения» — на самом деле это значило, что ей уже не вернут эту должность.
Не сказав ни слова, не показав, что слова главврача её задели, она взяла журналы и вышла, ощущая, как стены коридора сужаются, сжимают её с двух сторон, не давая дышать.
И это было только начало!
С каждым следующим днём