Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Коллектив раскололся. Те из замужних, кто больше всего боялся, что мужья посмотрят на кого-то другого, теперь смотрели на Алёну с ледяным презрением. Напрямую никто ничего не говорил, но стоило отвернуться — и в спину летели смешки, шёпотки и взгляды, которые резали, как стекло.
«Гулящая», «липнет к чужим мужикам», «охотница» — эти слова летели вслед и жалили, жалили, как рой злых ос.
Незамужние коллеги смотрели на Алёну с плохо скрытым злорадством — не удалось прикарманить миллионера! И правильно — зачем ему разведёнка с прицепом, да ещё и за тридцать, если кругом полно молодых и без обременений?
Но больше всех была довольна медсестра из процедурного кабинета, которая давно завидовала старшей по отделению.
Зинаида давно ждала, когда кто-нибудь из коллег оступится, чтобы всеобщее осуждение переключилось на другую жертву. Надоело быть белой вороной — да, она молода и не связана обязательствами, так почему же её считают чуть ли не падшей женщиной только за то, что она не ограничивается одним мужчиной?
О такой удаче Зина не смела и мечтать — с пьедестала рухнула не просто какая-то коллега, а сама Никольская, та, кого Зинаиде не раз ставили в пример. И теперь она с наслаждением примеряла на себя роль обвинителя, не упуская ни одной возможности уколоть Алёну побольнее:
— Алёна Сергеевна, сегодня ваш богатенький буратино вам звонил? Нет? Неужели бросил? Какая жалость...
— Ой, девчонки, а я слышала, что у московского пациента ещё и жена в Москве есть! Представляете, бедная женщина и не подозревала, что на её мужа уже открылась охота!
— Алёна Сергеевна, а правда, что он уехал, не попрощавшись? Вы столько сил и времени на него потратили, даже спали в его палате, а он сбежал под покровом ночи! Ну и мужики пошли — женщина им всю себя на блюдечке, а они сливки сняли — и в кусты.
Алёна молчала, понимая, что любое слово или оправдание будет использовано против неё. Ей не поверят, ведь заочно её уже осудили и вынесли приговор, а сплетник никогда не признает, что был неправ.
Головин тоже не молчал и чувствовал себя глубоко уязвлённым. Во-первых, москвичи вели себя так, словно эта больница принадлежала им, и все должны были бегать перед ними на цыпочках. Нет, они не грубили, но эта подчёркнутая вежливость, за которой прячется презрение и к городу, и к больнице, и к нему самому! Алексея не покидало ощущение, что рядом с Денисом Станиславовичем он даже визуально казался ниже ростом. Вересовы показали, что он не такая уж и шишка, и его можно переспорить, переломить, заставить делать то, что он не собирался.
А во-вторых, его задело, что Никольская была с пациентом особенно приветлива и тот явно отвечал ей взаимностью. Нет, Головин ни разу не застал их в компрометирующей ситуации, равно как ничего подобного не заметили и другие медработники. Сиделка и больной не обнимались, не держались за руки, не целовались, но между этими двумя настолько искрило, что даже слепоглухонемой понял бы — тут нечисто!
Вересовы укатили в Москву, и главврач с облегчением выдохнул — теперь можно было не сдерживаться. И теперь он мог вымещать на Алёне всё, что накопилось за эти дни.
Однажды главврач остановился рядом с ней и тихо произнёс — так, чтобы слышала только она:
— Как же вы, Алёна Сергеевна, так быстро переобулись? Когда я к вам со всей душой, вы сразу «я не такая», а как нарисовался мужик побогаче, так все принципы куда-то делись.
Она не ответила — только смотрела в бумаги, чувствуя, как вот-вот оборвётся последняя ниточка, что ещё держала на плаву. Оправдываться бесполезно — всё, что скажет, будет повёрнуто против неё.
— Была бы умнее, — добавил Головин, уже отходя, — жила бы в шоколаде. А теперь ищи работу в другом месте.
Алёна не подняла глаз, продолжая стоять неподвижно, и чувствовала, как стены вокруг неё медленно сжимаются, воздух становится тягучим и спёртым, как каждый новый вдох отдаётся в груди глухой, ноющей болью. И понимала, что это была последняя капля — у неё не осталось ни сил, ни желания бороться.
Через час она вошла в кабинет без стука и остановилась у стола. Головин поднял голову, на лице его мелькнуло привычное раздражение.
— Я смотрю, Никольская, ты совсем берега попутала — входишь в мой кабинет, как к себе домой? Думаешь, что москвич тебя прикроет? Да он о тебе и думать давно забыл!
— Где моё заявление? — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — То, без даты, которое вы заставили меня написать.
— Зачем?
— Поставлю сегодняшнее число и отдам вам на подпись.
Головин усмехнулся и откинулся на спинку кресла.
— Ну наконец-то, а то я уж думал, ты не решишься. Я же говорил — как только Вересов уедет, ты здесь не задержишься.
— Где заявление, Алексей Андреевич?
— Держи, — он открыл ящик стола, достал лист и протянул ей. — И не вздумай писать жалобы — Москва далеко, да и не нужна ты там никому. А я рядом. И всегда могу устроить так, что работу по специальности ты в Заозёрске не найдёшь.
Она не спорила, не оправдывалась, а просто поставила дату и вернула заявление Головину. Тот взял его, пробежал глазами и размашисто расписался.
— Гордость, Алёнушка, могут себе позволить только богатые и независимые, а ты в первую очередь должна думать не о пресловутой чести или морали, а о том, что будет завтра есть твой ребёнок. У тебя две недели. Если включишь мозги и сделаешь правильный выбор, то сможешь и дальше здесь работать. Языки укорочу, больше на тебя косо никто не посмотрит. А если нет... то в «Пятёрочке» всегда есть свободные вакансии — если не кассира, то уборщицы.
Алёна ничего ему не ответила — вышла из кабинета, плотно прикрыла за собой дверь и на несколько секунд прислонилась к стене, пытаясь успокоиться.
Подходил срок очередного платежа по ипотеке, к зиме нужно было купить Савве тёплые сапоги и куртку, а ещё она давно мечтала свозить его в Славноград, к Вите и Любе. Нет, они с сыном не перебивались с