Всё, что осталось за кадром (СИ) - Лия Султан

Очнувшись от вьетнамских флэшбэков, я опускаю глаза и вижу, что сжимаю перила балкона так крепко, что костяшки побелели.

Вернувшись в номер, сажусь на край кровати и открываю браузер. Связь слабая, страницы грузятся медленно. Набираю на английском: Nepal, Kathmandu.

Новостная лента пестрит сообщениями о том, что тысячи молодых людей вышли на акции протеста у здания федерального парламента.

Я стараюсь переводить правильно, но моих знаний недостаточно, поэтому перехожу на русскоязычные новостные ленты. Читаю, что протесты начались после блокировки многих популярных соцсетей и разочарования общественности из-за коррупции и неэффективного управления государственными средствами.

За окном снова раздаются крики, сирена пищит как сумасшедшая, шум усиливается.

В голове уже зреет план несмотря на то, что я хотела отлежаться. Но… это сильнее меня, это зов крови, из-за которого я не могу просто так сидеть в четырёх стенах. Сделав глубокий вдох, звоню Айдару. Он отвечает быстро:

— Я надеюсь, ты сейчас отсиживаешься где-нибудь в буддийском храме, — сходу говорит он, понимая, что я ему не случайно позвонила.

— Я в Катманду. У меня под окнами шествие, — я снова выхожу на балкон, чтобы главред услышал шум.

— Сиди в номере, Маруся. Просто запиши нам видос, что в городе неспокойно, соцсети не работают…

— Я хочу выйти посмотреть, поснимать.

— Не надо. У нас есть картинка с международки.

— Но я буду на месте событий, — стою на своём, чувствуя, как адреналин вновь закипает и стремительно несётся по венам. — У меня есть палка (штатив для телефона), я смогу записать стенд-ап, а видео залью в отеле на файлообменники.

— Ты сумасшедшая, — говорит Айдар, но в голосе что-то меняется, и я понимаю: он очень хочет получить этот эксклюзив как главред, но переживает как друг. — У тебя инстинкт самосохранения как у картошки.

— Его просто нет, — усмехаюсь я. — Я буду очень осторожна. Протесты пока мирные, я буду всего лишь наблюдать и снимать.

В этот момент нет никакого страха, и это, наверное, и есть профдеформация, которую мы приобретаем с годами.

— Ладно, — сдаётся Айдар. — Но никуда не лезь. Нам не надо много. Потом сразу в отель, поняла?

— Поняла, — обещаю ему, хотя он знает, что я его не послушаю.

Надеваю джинсы, футболку, кеды, делаю лёгкий макияж, собираю волосы в кулак и выхожу из номера. Звонок родителей застаёт меня у лифта. Мне приходится соврать им, что я в отеле и всё в порядке, а они заставляют меня дать слово, что я не буду лезть на рожон. Скрестив пальчики, я его даю.

В отеле уже давно закончился завтрак. На стойке ресепшн меня окликает администратор, и когда я подхожу, она просит по-английски не уходить далеко от отеля. Я объясняю ей, что я журналист из Казахстана, а она отвечает, что сейчас в центре неспокойно: демонстранты повсюду, и никто не знает, как далеко это зайдёт.

Мне ли не знать.

Я расспрашиваю её о ситуации в стране, и она очень коротко рассказывает, что перед блокировкой соцсетей активисты, большинство из которых зумеры, открыто выражали протест против элиты, чьи дети выкладывают в Instagram фотографии роскошной жизни, тогда как уровень бедности в стране весьма высок. Но это лишь вершина айсберга.

Возможно, она рассказала бы что-то ещё, но её отвлёк звонок. Напоследок она сказала мне быть осторожнее.

Выйдя из отеля, я иду за молодыми людьми с плакатами и флагами Непала. В сумке звонит телефон, и когда я его достаю, интуиция меня не обманывает.

Это Артур.

И лампа не горит и врут календари И если ты давно хотела, что-то мне сказать, то говори Любой обманчив звук, страшнее тишина Когда в самый разгар веселья падает из рук, бокал вина

Сплин, "Романс"

Артур

— Тебе лучше говорить быстрее, потому что у меня роуминг.

— Что это за новости, Мара? Почему ты не в отеле? — давлю пальцами на ребро смартфона. У меня на плазме сюжет по Euronews о беспорядках в Непале, а она — там, в самом его сердце.

— Потому что я не обязана перед тобой отчитываться. Я вышла посмотреть, что происходит.

Да она издевается. Две минуты назад Айдар сказал мне, что Мара не осталась в номере, а пошла снимать протесты. Я знал, что она упрямая, но не думал, что с возрастом это приобрело такие масштабы.

Делаю глубокий вдох, недовольно поджимаю губы.

— Мара, это серьёзно. Это чужая страна, в которой сейчас чёрт знает что творится, — знаю, ей не нравится моя жёсткость, но как говорить по-другому, если я боюсь за неё, а она этого не понимает?

— Я знаю, Артур. Но пока я только вышла, меня не трогают, — слышу на том конце провода ухмылку. — Здесь в основном студенты и школьники. Парни и девушки. Меня здесь пару раз даже приняли за свою из-за внешности. Раньше говорили, что я на филиппинку похожа.

— Мара, — мне не до смеха. — Ты можешь дать мне слово, что не будешь лезть на рожон?

— Не буду, конечно. Я же не дура. Я просто понаблюдаю, сниму видео, запишу пару синхронов. Всё — для любимого канала.

Я так и вижу её улыбку. Её улыбку, которую она часто мне дарила, а теперь дарит кому угодно, но только не мне.

— Канал переживёт, если ты ничего для него не сделаешь.

— Вспомни себя до того, как ты стал белым воротничком, — снова будто смеётся надо мной. — Разве не ты ездил в Жанаозен? Или в Тараз после теракта? Ты был таким же отчаянным, как я. Или ты сейчас скажешь, что это другое, потому что я женщина?

Да, именно это я и хотел сказать.

В последний раз я так переживал за неё, когда она принесла мне ту тему про ОПГ в областном городке, из-за которой мы разругались в пух и прах. Эта ссора послужила толчком для нашего развода. А потом оказалось, что я был прав. Тот журналист, которому я отдал тему, получал угрозы. Однажды ему дали по голове в тёмном подъезде — предупредили.

Но мы тогда дожали большой репортаж. Один из группировки засветился в громком деле о ранении подростка, и наши материалы легли на подготовленную почву. А я не переставал думать о том, что было бы, если бы Мара всё-таки включилась в это