Виновница судьбы - Анастасия Чехова

Он пошёл за мной.

— Уж извини, я не очень люблю, когда моя дочь ходит в плохом настроении, — сказал он уже у меня за спиной. — У меня сердце не на месте, когда ей плохо.

Я молча открыла ящик с приборами, слишком резко достала вилки и ножи — металл звякнул о столешницу чуть громче, чем обычно. Сделала вдох, чувствуя, как внутри начинает медленно подниматься знакомое раздражение, только теперь оно было не хаотичным, а холодным, собранным.

— Не прикрывайся Эмили, — сказала я, не оборачиваясь. — Не в этот раз.

На кухне повисла короткая тишина. За окном доносился далёкий городской шум, в духовке тихо потрескивала корочка запеканки, а у меня между лопаток ощущался его взгляд — тяжёлый, внимательный, слишком близкий.

— Я ей не прикрываюсь, — отозвался он. — Я просто вижу, что она всё чувствует. Намного больше, чем говорит.

Я медленно повернулась к нему. На столе лежала деревянная ложка, рядом стояла миска с салатом, пахло укропом, помидорами и запечённым сыром, а внутри меня всё равно становилось зябко.

— И ты решил, что лучший способ ей помочь — это прийти ко мне с цветами? — мой голос был ровным, но жёстким. — Как будто мы играем в красивую семью, которую можно собрать обратно из жестов и удачного момента?

Его челюсть напряглась.

— Я не играю, Лэйн.

— Зато очень вовремя начал, — я скрестила руки на груди. — Сначала странные разговоры, потом цветы. Что дальше? Случайная ностальгия? Попытка вернуть прошлое через ребёнка?

— Я пытаюсь хоть что-то исправить, — в его голосе впервые за весь вечер прорезалось раздражение. Не громкое, но живое, с той самой хриплой тяжестью, которую я слишком хорошо помнила. — Потому что, в отличие от тебя, я не умею делать вид, что мне всё равно.

Эти слова ударили точнее, чем мне хотелось бы. Я почувствовала, как у меня внутри что-то неприятно сжалось — не болью по нему, нет, а злостью от самой формулировки. Как легко он всё ещё пытался перевести разговор туда, где я обязана оправдываться за своё спокойствие.

— А кто сказал, что мне всё равно? — спросила я уже тише. — Просто моё “не всё равно” больше не означает, что я открою дверь в тот же ад ещё раз.

Он смотрел на меня молча. Букет так и остался у него в руке, нелепо красивый в этой тяжёлой кухонной сцене.

— Ты стала очень холодной, — произнёс он наконец.

Я усмехнулась, но без веселья.

— Нет. Я стала осторожной. Это разные вещи.

В этот момент в коридоре послышались шаги Эмили. Мы оба мгновенно замолчали, как будто по команде. Дочка вбежала на кухню уже умытая, с влажными висками и всё той же радостной энергией, ничего не замечая.

— Ого, как вкусно пахнет! — она забралась на стул, сияя. — Пап, ты останешься?

Я и Дэвид переглянулись.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы я увидела в его глазах слишком многое — надежду, упрямство, усталость... и что-то ещё, от чего мне стало не по себе. Не потому что я дрогнула. А потому что поняла: он и правда начал свою игру. Только теперь — не вспышками, не ссорами, не грубостью. А тихо, аккуратно, через добрые жесты, через участие, через то, от чего труднее защищаться.

И именно это было опаснее всего.

Я посмотрела на Эмили и выдавила лёгкую улыбку.

— Папа сам решит, солнышко. Давай сначала ужинать.

Дэвид опустил взгляд, будто понял, что я не дам ему того ответа, которого он ждал при ребёнке.

Он поставил букет на столешницу рядом с мойкой и, наконец, отошёл чуть дальше.

Мы сели за стол.

Эмили болтала без остановки — про какие-то смешные мелочи, про выходные, про увиденный фильм, про новую девочку в кружке, а я слушала её и старалась держаться за этот голос, за звон вилки о тарелку, за вкус тёплого пюре, за хруст салата. За реальность. За настоящее.

Но всё равно чувствовала его рядом слишком отчётливо.

Как он молчит.

Как иногда смотрит.

Как будто выжидает.

Я впервые за долгое время поймала себя не на тоске, а на настороженности.

После ужина Эмили убежала в комнату показать отцу какой-то рисунок, а я осталась одна на кухне убирать тарелки. Вода из крана шумела ровно, смывая соус с фарфора, а в голове у меня всё отчётливее складывалась неприятная мысль.

Это не было искренним порывом.

Или, возможно, было — но не только им.

Он проверял почву.

Пытался понять, дрогну ли я.

Смещусь ли хоть на шаг.

Я вытерла руки полотенцем и подняла взгляд на букет, который так и стоял на столешнице. Бело-розовые розы выглядели красиво — слишком красиво, чуждо на фоне того, как тяжело стало внутри.

От понимания, что покой, который я выстраивала, снова начали трогать руками.

И на этот раз — осторожно.

Через пару минут Дэвид вернулся на кухню один. В комнате дочери уже заиграл её голос — увлечённый, беззаботный. Он остановился в дверях, сунув руки в карманы джинсов.

— Я не хотел испортить тебе вечер, — сказал он.

Я медленно обернулась.

— Тогда перестань делать красивые вещи с плохим подтекстом.

Его взгляд сразу потемнел.

— Ты во всём ищешь подвох.

— Потому что раньше слишком дорого обходилась вера в обратное, — ответила я.

Он усмехнулся, но устало.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Ты сейчас говоришь со мной так, будто я для тебя уже совсем чужой.

Я помолчала секунду. На кухне пахло остывающей едой, влажной розой и средством для посуды с лимонной отдушкой. Этот запах почему-то врезался в память особенно резко.

— Нет, Дэвид, — сказала я спокойно. — Самое страшное — это то, что ты стал приходить ко мне только тогда, когда я научилась без тебя жить.

Он замер, будто внутри него что-то медленно перестраивалось, искало другой путь. Его взгляд скользнул по моему лицу — не жадно, не резко, а слишком внимательно. Словно он пытался запомнить меня именно такой. Или понять, в какой момент окончательно перестал иметь ко мне доступ.

Я не отвела глаз.

Между нами было всего несколько шагов, но это расстояние ощущалось иначе — плотным, выверенным, почти осязаемым. Его уже нельзя было сократить одним движением навстречу.

Дэвид медленно выдохнул и опустил взгляд. Плечи чуть осели, будто на секунду он позволил себе слабость, которую обычно прятал за упрямством и привычной самоуверенностью.

— Я не думал, что всё будет вот так, — сказал он негромко.

Без нажима. Без злости.

И почему-то именно это насторожило сильнее всего.