Лето. Ласточка. Любовь. Мои три Л. - Кира Русова

сказать, мы все были ещё детьми — глупыми мальчишками. Асю я заметил сразу — смуглая кожа, тёмные волосы и большие глаза с невероятно пушистыми ресницами. Она уже тогда была самой красивой девочкой лагеря. На нашей первой «свечке» мы случайно оказались рядом. Тогда ещё все рассаживались как придется, ведь своих соседей по комнате знали плохо, так что держаться было не за кого. Помню как вслушивался в каждое её слово, когда она взяла свечку и рассказывала о себе, а я смотрел на то, как блики от свечи играют на её лице. А затем она передала свечу мне, а я застеснялся и не смог вымолвить ни слова, просто держал в руке свечу и молчал как истукан. Все начали смеяться, показывать на меня пальцем, отчего руки стали дрожать и я чуть не выронил свечу. Тогда Ася подхватила свечу и сказала остальным:

— Ш-ш-ш! Тише! Вы его сбиваете! — и, повернувшись ко мне, спросила. — Как тебя зовут? Это ведь ты, наверное, помнишь?

Я кивнул и посмотрел в её глаза, в которых танцевало пламя свечи, и в этот миг понял, что жить не смогу, если она не будет со мной дружить.

Потом я кое-как вымолвил своё имя только для неё одной — остальных в тот миг для меня не существовало. Я старался быть везде, где только видел Асю — садился как можно ближе в столовой; замедлялся на пробежке, чтобы смотреть, как её волосы, завязанные в хвостик, прыгают из стороны в сторону; в игру ручеёк я первым хватал её в пару, а она, пожимая плечами, смотрела на подружку; я даже в озере всегда был не дальше пяти шагов, чтоб, если вдруг она станет тонуть — стать её спасателем. В общем, я был мелким и наивным. Ася не отталкивала мою дружбу, но каждый раз, когда я пытался взять её за руку, находилась тысяча причин, почему этого нельзя сделать. Чаще мы дружили вчетвером — я, Ася, её подружка, имя которой я не запомнил, и Никита. Время первой смены пролетело быстро и, уезжая в город, я чуть ли не плакал, что не смогу видеть свою «принцессу», так я про себя называл её. После несколько месяцев мне казалось, что весь репертуар на музыкальных занятиях был посвящен Асе, начиная от «Смуглянки» и заканчивая «Мы эхо друг друга». Слышал её во всех песнях, что играли по радио. Искал её образ в любой девчонке с тёмными волосами и смуглой кожей. Одним словом — бредил. Со временем у меня отлегло, так и прошёл год. А весной я узнал, что есть возможность поехать в тот же лагерь и, конечно же, я уговорил маму. И хоть ей и приходилось работать на двух работах, чтобы «поднять меня на ноги», но она согласилась, раз мне там так понравилось. За месяц до лагеря я потерял сон, аппетит и прилично сбросил, хотя никогда не был толстым. Мама только руками разводила, что от меня остались только кожа да кости. Но я не мог думать ни о чем другом, кроме как о крохотной возможности того, что Ася снова окажется в лагере.

С электрички я не просто бежал, я нёсся, снося всех на своем пути с тяжелой сумкой наперевес, чтобы первым оказаться в холле. Каково же было моё разочарование, когда в первый день я так и не увидел Асю ни в нашем корпусе, ни в столовой. Я знал, что шанс небольшой, но жил лишь надеждой, которая лопнула, как мыльный пузырь. Никита, за год после лагеря с которым мы немного сблизились, ворвался в комнату и, увидев меня, схватил в охапку, словно мы не виделись год, хотя, на самом деле, всего-то не более пары недель. За его спиной я заметил Марка — он пришел к нам на музыку зимой, но я не обратил на него особого внимания. После занятий по гитаре, да и во время них мы, чаще всего, дурачились с Никитой, придумывали всякие безобидные шутки над Марком или другими ребятами — положить кнопку на стул, перепутать листы с нотами, привязать шнурки к стульям, закинуть кусок пережеванной бумаги за шиворот. Однажды я придумал засунуть Марку в волосы жвачку, в тот момент мне показалось это забавной шуткой — у него были такие длинные кудряхи, которые нелепо смотрелись, возможно я пару раз его из-за них называл девчонкой… Марк так и не узнал, кто именно прилепил ему жвачку в волосы, или просто не подал виду, но на следующее занятие он уже пришел без своих паклей. В общем — не могу сказать, что я шибко обрадовался, увидев его у нас в комнате — всё-таки мне было немного стыдно за тот случай с жвачкой.

На следующий день я стоял в холле и ждал Никиту с Марком. Никита, уже тогда начал особо трепетно относиться к своему внешнему виду. За год многое поменялось — по рассказам Никиты он стал в школе популярным — чуть ли не наравне с десятиклассниками. Да и в нашей музыкалке я стал замечать, как девчонки смотрят на него, краснеют и перешёптываются.

Моему удивлению не было предела, когда в открытую дверь холла зашла Ася. Поначалу мне даже показалось, что это мираж, но потом я увидел за её спиной невысокого мужчину с такой же смуглой кожей и розовой сумкой в руках и понял, что просто Асю привёз отец, поэтому она приехала на один день позже. Она мне улыбнулась и кивнула, а затем прошла мимо меня, такого растерянного, который даже не смог ей кивнуть в ответ. Меня распирало от радости ровно до того момента, пока я не увидел, как выйдя на улицу и заметив Никиту, Ася с визгом бросилась к нему и запрыгнула, обхватив ногами. Они вместе повалились на траву под берёзами около входа в корпус. Тогда я и стал замечать, что Ася украдкой поглядывает на Никиту каждый раз, когда тот не смотрит на неё. Как она идёт рядом, будто случайно задевая его руку своей ладонью. Как она ему делает комплимент насчет его «крепких» рук, услышав который я решил, что начну каждый вечер бегать вокруг корпуса пять кругов, а затем идти на турник и подтягиваться столько раз, сколько смогу. Мои тренировки выглядели жалко — я был тощим, со слабенькими мышцами, поэтому просто болтался на турнике, делая жалкие попытки подтянуться. С Никитой я продолжал дружить, так как не мог на него злиться, потому что он