Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Она вспомнила тот день, когда случайно наткнулась на злополучные бумаги.
Это было года полтора назад. Она заехала к Герману — кажется, привозила какие-то документы по одному из общих дел, уже не вспомнить. Сын вышел на кухню за кофе, оставив на столе в кабинете папку с бумагами. Обычную, серую, ничем не примечательную.
Она не собиралась ничего читать, просто присела за стол — подождать. И взгляд сам собой зацепился за верхний лист. На бланке было выведено имя сына: «Мейер Герман Всеволодович». А ниже — диагноз. Сухие, казённые строки, в которых она сначала не разобрала смысла. Потом перечитала. И ещё раз.
«Азооспермия. Секреторная форма. Стойкая, необратимая».
Вероника застыла, чувствуя, как пальцы холодеют. Она знала, что Герман в последние годы что-то скрывает — что-то, связанное со здоровьем. Он стал резче, злее, перестал заводить разговоры о внуках и семье. Но это... она не ожидала такого.
Она перечитала заключение ещё раз, вглядываясь в каждую букву, надеясь, что ошиблась. Что это чей-то другой диагноз, что бумаги перепутали. Но имя, дата, печать клиники — всё было его. И приписка внизу: «Рекомендовано повторное обследование через год для контроля состояния. Прогноз неблагоприятный».
За спиной раздались шаги. Вероника вздрогнула и, повинуясь какому-то инстинкту, быстро отодвинула папку на прежнее место, поднялась и отошла к окну, делая вид, что рассматривает улицу.
Герман вошёл, держа в руках две чашки, и даже не взглянул на стол. Он что-то говорил о делах, о том, что нужно успеть до конца недели, но Вероника не слышала ни слова. В голове билась только одна мысль: у неё никогда не будет внуков. Никогда.
Она молчала. Ни тогда, ни потом. Не сказала ни о том, что видела бумаги, ни о том, что знает диагноз. Просто запомнила. И спрятала эту боль глубоко внутри, где хранились все неудобные, некрасивые, непоправимые вещи, о которых не принято говорить вслух.
Только сейчас, узнав о существовании Саввы, она поняла, что это не приговор. Что где-то там, в далёком Заозёрске, растёт мальчик, в котором течёт кровь Мейеров. Единственный. Неповторимый. Наследник.
И она сделает всё, чтобы он оказался там, где должен быть.
Но как бы ей ни хотелось скорее забрать мальчика, Вероника не стала пороть горячку. Сначала обсудила всё с юристами, подготовила документы и продумала каждую деталь предстоящего разговора. К Алёне нужно было приехать не впопыхах, а во всеоружии — с бумагами, с аргументами, с уверенностью, что у той не будет ни единого шанса отказать.
Визит к Алёне был коротким и жёстким — Вероника не собиралась тратить время на светские беседы, а сразу перешла к сути. Она показала бывшей невестке результаты ДНК и тут же, пока та не опомнилась, озвучила свои условия. Вероника Мейер не сомневалась, что Алёна, как всегда, испугается и не посмеет возражать. Ведь она не дура и понимает, что у неё нет ни денег, ни связей, ни защиты, и никто за неё не вступится.
Вывалив всё это на Никольскую, Вероника дала ей сутки и спокойно вернулась в столицу. Ну не сидеть же двадцать четыре часа в этой дыре! Она была уверена, что уже через день драгоценный внук приедет в Москву, и спешила подготовить для него комнату, игрушки, одежду. Разумеется, не своими руками, а посредством специально обученных людей. Главное, когда ребёнок приедет в свою настоящую семью, он сразу увидел разницу с прошлой жизнью и поскорее забыл о нищей матери.
Спустя ровно двадцать четыре часа Вероника Станиславовна появилась у дома Никольской в компании нотариуса и двух юристов, чтобы официально оформить передачу мальчика. Она поднялась на третий этаж, уверенная, что Алёна уже ждёт её — покорная, сломленная, готовая подписать всё, что скажут.
Нажала на звонок.
Пять секунд. Двадцать. Полминуты. Дверь не открылась.
Начиная закипать, новоиспечённая бабушка повторила. Но на этот раз не убирала палец, заставляя звонок голосить без остановки.
И дверь открылась!
Но не квартиры Никольской, а соседняя.
— Вы с ума сошли? — на площадку выскочила взъерошенная женщина неопределённого возраста. — У меня грудной ребёнок! Прекратите немедленно, пока я не вызвала полицию!
— Мы договорились с Алёной сегодня встретиться, — огрызнулась Вероника. — Наверное, она проспала, пытаюсь разбудить.
Соседка посмотрела на замерших поодаль мужчин, на Веронику Станиславовну. И выдала:
— Не спит она — её просто дома нет.
— Как это — нет? — напряглась матушка Германа. — А где она? На работе?
— Уехали они, — соседка звучно зевнула. — Ночью ещё. У меня Варька орала — зубы режутся, я полночи с ней на руках ходила и в окно видела, как она уезжала.
— Куда? С кем?
— Не знаю, мне не докладывали, — пожала плечами соседка и нырнула в дверь.
Юристы переглянулись, но промолчали, а нотариус опустил глаза и принялся разглядывать свои ботинки.
Тишина на лестничной площадке была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Вероника стояла, глядя на закрытую дверь, и внутри неё боролись два чувства — ярость и изумление.
Немного справившись с эмоциями, она медленно развернулась и, не говоря ни слова, направилась к выходу.
«Алёна посмела бросить мне вызов? Что ж, я костьми лягу, но сделаю так, что бы она горько об этом пожалела...»
Глава 25
Макс отъехал от «Пушкина» и долго кружил по ночной Москве, не замечая ни светофоров, ни поворотов. В голове всё ещё звучал его собственный голос, которым он только что пенял Мейеру. А перед глазами стояло лицо Германа, который сначала не понял, о чём, вернее, о ком речь. А когда понял, то буквально спал с лица.
«Проняло, — подумал Макс с мрачным удовлетворением. — Надеюсь, совесть у него таки есть и она не позволит ему спокойно водить баб по ресторанам, в то время как его бывшая убивается на работе».
Вересов не жалел о том, что бросил Герману в лицо обвинения. Ведь если бы он прошёл мимо, то Мейер продолжал бы жить как ни в чём не бывало и не думал, как там бывшая жена. Впрочем, оставалась вероятность, что он и сейчас не станет о ней беспокоиться и тем более помогать. А реакция… Возможно, потрясение у владельца клиник вызвала не информация о бедственном положении Алёны, а то,