В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

В шапке чата имя: "Царь".

Жесть!

Меня резко и с головой накрыло убойной лавиной, которая придушила меня и растерзала в клочья.

Во вложении был снимок: женщина в инвалидной коляске и больничной робе с пустым, потухшим взглядом, а ее везет Юрка где-то по парковой зоне. Затем еще один: тут уже Сафонов нагибается о осторожно, но с нежной улыбкой вытирает платком что-то на лице женщины. Слюну, быть может…

А ниже всего этого шла жестокая, неподдающаяся никакой логике и человечности приписка:

"Слышал у твоей матушки шиза, Сифон?"

Боже, да он не царь! Он просто моральный урод!

— Я не знаю, как Каха раздобыл эти снимки, Марьяна. Но я не мог допустить, чтобы все узнали, что наша мама находится в закрытой психиатрической клинике под постоянным надзором медперсонала. И хрен бы со мной. Я ведь пацан и как-то бы все это пережил. Но Юлька…

Он тяжело сглотнул и продолжил.

— Ее и так Толмачева затравила. Представь, что бы с ней стало, если бы вся эта информация оказалась в открытом доступе у жестоких, оборзевших от вседозволенности студентов? Я не мог так рисковать. Понимаешь?

— А мне тогда сейчас, зачем все это рассказываешь? — проскрипела я, все еще в упор глядя на переписку между Сафоновым и Цареновым.

— Потому что отчаялся. И потому что больше не верю, что Каха и дальше будет молчать. Но, знаешь, как было на самом деле? Меня приперли к стенке. Следователи и допросы. Я показывал им все это, — кивнул он на телефон, — и говорил, что меня шантажировали и принудили создать ту анкету о тебе, да только меня никто не стал слушать. Царенову все сошло с рук. Его родители просто откупились от моего отца. Пригрозили, что окончательно испортят нам всем жизнь. Отец прогнулся. А кто бы нет на его месте? Он один нас с Юлькой тащит!

— Но ты бы мог…, — уж было начала я говорить, но парень резко меня оборвал.

— Да ни хрена я не мог, Марьяна! Алло! Приди в себя! — заорал он вдруг громко и истерично, а затем нервно провел дрожащими ладонями по лицу и выдохнул. — Дочитай нашу переписку до конца, Марьяна. И ты поймешь, что Каха не остановится ни перед чем. Он тебя либо поимеет, либо полностью уничтожит. Третьего просто не дано. Потому что никто не смеет говорить ему "нет". Он — козырной туз! А мы так — жалкие шестерки.

И да, я читала…

Каждое сообщение, наполненное ядом, желчью и зашкаливающей верой в то, что желание царя горы — это закон. Он хладнокровно описывал то, что должен был сделать Сафонов. Заверил, что лично достанет компрометирующие меня фотографии из раздевалки, поставив там скрытую камеру, но дальше уже дело за Юркой и именно он должен будет зарегистрироваться от моего имени на том самом злосчастном портале, а затем объявить аукцион по продаже моей девственности открытым.

А если нет, то уже завтра весь институт будет в курсе, что Галина Сафонова некогда пыталась выколоть глаза своей дочери, веря, что в нее вселились бесы. А еще, что она полагала, будто бы является Вторым Пришествием и Жанной д’Арк в одном флаконе.

— Все понятно, — кивнула я, возвращая телефон Юрке и ментально погружаясь на дно мутного, забродившего, затянутого гниющей тиной болота. И все никак не могла сопоставить в своей голове того задорно улыбающегося парня с теплыми шоколадными глазами, что присылал мне кофе по утрам, вот с этим чудовищем, который осмелился шантажировать человека самым святым.

Мамой.

Это же просто дно!

Нет! Хуже. Это днище!

И я, господи боже, я с этим отбросом целовалась. Взасос! Позволяла себя трогать, обнимать, запускать руки туда, где никто и никогда до него не был. И если бы…

Черт!

Если бы не уродливая, горькая правда, то я бы ведь могла, да? Поверить ему. Пойти на свидание. Влюбиться в этого больного на голову мажора. И вместе с ним сойти с ума. А потом…

Что бы он сделал со мной потом?

Так! Стоп! Я не хочу об этом думать!

— Юлька сказала, что тебя сегодня снова зачислили на курс, — грустно потянул Сафонов. — Черт его знает, зачем ты вернулась, Марьяна, но я вот что тебе скажу: царь разогнался и уже не остановится. Он понял, что все — ты недоступна для него, а потому на зло или просто уже ради прикола будет изводить тебя, пока ты банально не закончишься. И я надеюсь…

Он замолчал, а я выдохнула:

— Что?

— Я надеюсь, что тебе нечего скрывать, потому что в противном случае, он доберется до твоих секретов точно так же, как добрался и до моих. Сделает их достоянием общественности. А потом молча и с торжествующей улыбкой будет смотреть на то, как ты тонешь.

Юрка развернулся и уже было ушел. Но, сделав пару шагов от меня, остановился и добавил сипло:

— Я рисковал, когда шел к тебе сегодня, Марьяна. Не собой — мне уже на все плевать. И да, я знал, что простых извинений ты не примешь, а потому дал тебе правду. Потому что был должен. Вот только если Каха узнает, что сегодня я был здесь и слил тебе его, то жизнь моей сестры все-таки превратится в ад. Все было напрасно. И он снова победит.

Спустя всего минуту Сифон растворился в темноте.

А я молча и заторможенно смотрела ему вслед, еще даже не догадываясь, что его пророческие слова сбудутся уже очень-очень скоро…

Марьяна

— Пресвятое дерьмо! — с рыком подскочила я на кровати уже следующим утром и гадливо отерла губы тыльной стороной ладони. А затем снова повалилась на подушки и тихо застонала, прикрывая веки и чувствуя себя до такой степени омерзительно, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Нет, ну это же надо, а!

Про всяких там полугрузинских дегенератов сны видеть.

И ладно бы во снах этих я хинкального короля секла розгами по волосатой заднице. Так нет же! Я его там зачем-то целовала, прижимаясь к ненавистным телесам тесно и со стонами.

Мать моя женщина. Да я, не иначе, как сдурела!

А ведь он там еще и с голым торсом мне привиделся. И я жадно тянула к нему свои пальцы, ноготками царапая загорелую, гладкую и такую горячую кожу. Он шипел от моей дерзости. А я задыхалась. Потому что его ладонь