В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

— Сын, ты чего? Слушай, ну когда ты получишь зарубежный диплом международной компании — тебя с потрохами сожрут. Ты будешь нарасхват. Ты пройдёшь абсолютно любое собеседование в любой фирме. Ты почему так вдруг решил?

— Я русский. — Марк косо улыбнулся. — Я прекрасно понимаю, что не доучусь. Я не доучусь с их этикой, с их менталитетом, с их правилами, даже самого дебильного и элементарного правилами поведения в институтском городке. Я не доучусь. Я сяду в тюрьму за разбитые носы, за тёлок, за которых не раз заступался, за то, что некомфортный студент, не понимающий того, что если твоё мнение считается неправильным, то это не говорит о том, что его не надо выслушивать. Я не доучусь. Я это понимаю. И посчитал, что мне правильнее и логичнее получить образование в России. Ну в конце концов, бать, МГУ — не шарашкина контора. МГУ…

Мне стало трудно дышать.

Может, надо было ещё вместе с сердцем что-нибудь другое проверить? Ну, я не знаю, там печень, почки. Что там отвечало за терморегуляцию?

Я встал, прошёлся до края стола, расстегнул галстук, скинул его с шеи и расстегнул пуговицы на рубашке.

— Ты это, заюш, — произнёс я, едва ворочая языком. — Ты маме пока не рассказывай, ладно?

— Почему? — недоумённо пожал плечами Марк.

И я прохрипел:

— Не рассказывай матери.

При этом я пародировал, судя по реакции сына, какого-нибудь сказочного злодея.

— Бать, ты меня пугаешь. То вы на ножах разводитесь так, что друг друга стараетесь побольнее укусить, то ты вдруг озаботился вопросами маминого ментального здоровья и считаешь, будто бы её новости о том, что я перевожусь в Россию, капец как затянут. Я же ничего плохого не сделал. Да, я не посоветовался с вами. Но в конце концов, мне не пятнадцать лет для того, чтобы сейчас сопли на кулак наматывал. Ну, я немного подустал. Я понимаю, что в МГУ восстановлюсь на курс позже, но это не влияет ни на что. В России я хотя бы смогу спокойно всё это время, которое учусь, ещё работать. А это значит, я не буду лишним грузом ни у тебя, ни у неё на шее.

— Ты вот тоже сейчас сидишь тут, придумываешь какие-то небылицы. Какой груз, Марк? Я не тот папа, который считает, будто бы в ребёнка надо вкладываться до восемнадцати лет. Я тот папа, который считает, что в ребёнка надо вкладываться до тех пор, пока это необходимо. Вот твоё обучение вообще никто не брал ни в какой расчёт. Ты чего зассал, что мы разводимся, и подумал, что матери придётся платить за тебя в одиночку?

Марк опустил глаза.

— Ты дурак, что ли?

Я понял, что попал в цель.

Шагнул, перехватил сына за плечо, заставляя его посмотреть на меня.

— Марк, ты дурак. Ну хорошо, предположим, у нас с матерью всё, всё, всё настолько плохо, что мы проклятиями в друг друга кидаемся. Ну, а ты с Леркой здесь причём?

Марк не смотрел на меня. Демонстративно не смотрел.

Я тяжело выдохнул.

— То есть ты из-за того, что подумал, будто бы я кину своих детей, решил перевестись в Россию.

— Слушай, бать, скажем так, это была одна из причин. Но по факту я устал. Я домой хочу. Это не каприз маленького ребёнка. Мне не пятнадцать лет — я тебе уже об этом напомнил. Это взвешенное и достаточно выстраданное решение.

— Чем ты там его выстрадывал? Объясни мне, пожалуйста. Бабы ему другие! Так ты баб разных навидишься в своей жизни. Менталитет тебе не тот! Да ты после одного года учёбы, прилетев на каникулы, с нами по-английски разговаривал. Ты прекрасно вливаешься в менталитет.

— Слушай, чтобы жить, работать в чужой стране, наверное, надо быть до безумия в неё влюблённым. Я не влюблён. Я домой хочу. Я в дом свой влюблён.

Я опёрся бедром о стол и растёр морду.

— Матери всё равно ни черта не говори. Как-то осторожненько мы подумаем всё, подготовим документы. Если приняли, то давай сразу решим, где ты жить будешь. Я не помню, у нас в Москве… Да, у нас в Москве несколько хаток есть. Но они маленькие. Надо возле МГУ посмотреть что-нибудь.

Марк смотрел на меня, как баран на новые ворота и бычился. А я говорил уже о каких-то обычных вещах и ещё рассуждал где-то на границе сознания о том, чтобы Майя восприняла это не слишком тяжело, я наверное, ей, может быть, домик куплю. Ну, чтобы она могла приезжать в Москву к Марку и чувствовать себя комфортно.

О господи, да с этими детьми никакого сердца не хватит! Быстро, быстро нормального кардиолога, физиотерапевта, ещё кого-нибудь. Я ж старый, а вдруг не дождусь того, что Майя родит? Это будет, конечно, отвратительная ситуация.

— Бать, у тебя всё в порядке? Как твоё сердечко?

— Вот не надо мне здесь сейчас, — зло произнёс я и насупился. — Не надо. Я прекрасно знаю, что надо делать в этой ситуации. Матери пока ничего не говори. Язык за зубами держи. Не смей портить ей настроение.

Марк воззрился на меня, как на больного. Встал с кресла и приблизившись, остановился напротив.

— Пап?

И во взгляде больше не было той насмешки и ноты ненависти за то, что у нас с матерью всё так произошло. Было какое-то дурное осознание.

— Что у вас происходит? — спросил он с интонациями Майи, когда она уже всё прекрасно понимала.

Я отвёл глаза.

— Странное у нас происходит, Маркуша. Вместе оказалось как-то тяжело. Мне тяжело стареть. Начал дуреть. А повзрослеть не могу. Трясёт. — И голос дрогнул. — Я как представлю, что она дома одна — мне с себя шкуру заживо спустить хочется. Я как представлю, как она заходит в гардеробную или как по утрам тапки свои найти не может, потому что с вечера их разбросала по гостиной, и никто напомнить ей об этом не может — я себя последними словами проклинаю.

— Зачем ты изменил? — спросил сын, скопировав мою позу, точно так же облокотившись бедром о стол.

Я пожал плечами.

— Потому что идиот. Потому что всё могут короли…

* * *

В которой женщины должны осознавать свою ответственность за тех, с кем флиртовали во время овуляции…

Посмеявшись с Бермаком, мы отключились. Я рассматривала чуть ли не под лупой подарок Яши и не могла понять, чего его так расколбасило. Явно какую-то гадость задумал. Но поскольку с его исчезновением