Под покровом темного неба - Риа Уайльд

— Надень это. Сейчас же, — требует он.

— На мне ботинки! — кричу я.

— Пальто, — он продолжает: — Холодно.

— Ретт, что, черт возьми, с тобой не так!?

Он замирает, позвоночник напрягается, как будто он только что осознал, где находится и что делает. Если бы я не знала его лучше, я бы обвинила его в том, что он под чем-то.

— Ванесса, — он поворачивается ко мне, его губы сжимаются в мрачную линию, — мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Прямо сейчас.

— Нет, пока ты не скажешь мне, что, черт возьми, происходит!

Он несколько раз моргает, словно приходя в себя, а затем поднимает руку, как будто сдается.

— Произошел несчастный случай.

— Несчастный случай? — я повторяю.

— С Кольтом.

Мое сердце уходит в пятки.

— Был шторм, он унес лодку. Его вытащили из воды.

Земля дрожит, она сотрясается у меня под ногами, из-за чего невозможно устоять на ногах. Я слышу, как мои колени ударяются об пол, но я этого не чувствую, я слышу крик, который, как я понимаю секундой позже, исходит из меня. Он вырывается из моих легких, из моего горла. Наступает конец света.

Руки обнимают меня, крепко держат, не давая разлететься на тысячу кусочков. Но едва.

— Ванесса.

Кто-то выкрикивает мое имя.

— Ванесса.

Но я слышу только крик.

— Несс! — еще больше тряски, еще больше боли, еще больше слез.

— Несс, посмотри на меня!

Ретт хватает меня за лицо, заставляя посмотреть на него. Он расплывчатый и расфокусированный, но он прямо здесь, крепко держит мое лицо:

— Посмотри на меня, Несс.

Плач прекращается, всего на минуту, когда я сосредотачиваюсь на его словах:

— Он жив, Ванесса.

— Где он? — спросил я.

Это не похоже на мой голос, но я знаю, что это шевелятся мои губы, мои собственные слова:

— Где он, Ретт?

— В больнице на материке. Сегодня утром Торину позвонили. Ему плохо, Несс.

Я качаю головой:

— Он не может умереть!

— Нам нужно идти! — он требует, теперь более сурово: — Надень пальто. Холодно.

Я засовываю руки в пальто, которое Ретт снял с крючка, не чувствуя тепла, которое оно дает, и запираю за собой дверь. Холод снаружи — ничто по сравнению с тем холодом, который я чувствую, пронизывающим меня насквозь, он не причиняет мне боли, не заставляет меня дрожать. Я чувствую оцепенение, следуя за Эвереттом по снегу к дому Торина.

Торин уже ждет вместе с Аррен и Майей. Они одеты, готовы к отъезду, и нас ждет лодка.

Рассеянно я замечаю, что лодка принадлежит не Торину, а одному из старых рыбаков города, на ней облупилась краска, но она крепкая. Но, конечно, она не будет принадлежать Торину. Лодка Торина уничтожена.

Майя хватает меня в тот момент, когда я нахожусь на расстоянии вытянутой руки, притягивая к себе, а затем Аррен присоединяется сзади. Они обнимают меня, когда я думаю, что не смогу сдержаться.

В моем сознании все как в тумане. Я знаю, что это происходит, но я как будто наблюдаю за этим извне своего тела. Я отправляю сообщение своей сестре, сообщая ей, что происходит, чтобы она могла продолжать присматривать за Итаном вместо меня, и не успеваю я моргнуть, как мы уже на воде, а лодка двигается далеко за ее пределы, чтобы попытаться доставить нас туда как можно быстрее.

Аррен держит меня за руку так крепко, что я не чувствую своих пальцев, и она говорит со мной каждые несколько минут, но я не знаю, отвечаю ли я ей. Все, что я вижу, — это он.

Несчастный случай.

Ему плохо.

Больница.

Он возвращался.

Но у него ничего не вышло.

Новые слезы проливаются, мгновенно становясь холодными, когда ветер хлещет меня по лицу. Поездка на материк была ухабистой и коварной, крики птиц в небе пронзительными и тревожными. Я не знала, что чувствовать и что думать.

Однако это быстро проходит, и вскоре мы бросаем якорь в порту, Торин помогает Майе и Аррен выбраться из лодки, а затем и мне.

Я просто стою там, сцепив колени, с тяжелым сердцем и жду, пока кто-нибудь направит меня. Есть машина, в ней тепло, но она никак не помогает справиться с холодом, который, как я чувствую, действует внутри меня. Играет музыка, но я ее не слышу, кто-то говорит, но это просто шум, а затем в поле зрения появляется большое белое здание больницы.

Страх сковывает мой желудок, и от тошноты становится трудно глотать. Руки направляют меня, а ноги несут, хотя мне кажется, что я не контролирую себя, как будто я работаю только над чистой мышечной памятью.

Лифты и коридоры, врачи и медсестры, голоса, крики, смех — это просто шквал звуков.

Но тут передо мной появляется дверь, скрипит ручка, и я вижу его.

Я вижу его и ломаюсь.

Он лежит на больничной койке, стерильное синее одеяло натянуто до бедер, к нему подсоединены трубки и провода, глаза закрыты. Физически он выглядит прекрасно: у него бледная кожа и темные круги под глазами, но в остальном он выглядит невредимым.

Только он не просыпается. И, похоже, едва дышит.

С нами в комнате врач, он разговаривает с Торином и Реттом, и я слышу слово «гипотермия», прежде чем он продолжает говорить о том, что его вытащили из воды, и он не дышал. Есть слово «утопление». И «повреждение мозга». И «мы не узнаем больше, пока он не очнется».

— К-Кольт, — его имя срывается с моих губ, как прошептанная мольба, чтобы он услышал меня.

Я хватаю его за руку, лежащую поверх одеяла, и это кажется таким холодным по сравнению с теми теплыми руками, которые прикасались ко мне, любили меня и утешали. Ни единого подергивания, когда моя кожа соприкасается с его.

— Почему он такой холодный? — я слышу свой вопрос, проводя большим пальцем по коже на костяшках его пальцев.

Мне никто не отвечает. У меня такое чувство, будто я снова новоиспеченная мама, стоящая у края кровати и наблюдающая за тем, как поднимается и опускается грудь ребенка, чтобы убедиться, что он дышит. Кольт едва двигается, трудно разглядеть, поднимается ли его сильная грудь.

Если бы кардиомонитор за моей спиной не бился ровно, я бы подумала, что он умер. Паника охватывает меня; не кричащая, всепоглощающая паника, которая заставляет тебя набрасываться, а такая тихая, сокрушительная паника, которая, кажется, хоронит меня. Тот тип паники, от которого становится трудно дышать.

— Я не