Идеальный отец - Alexis Hall

Мне не понравилось, что меня вдруг записали в это самое «мы». Это был исключительно момент Оливера. И хотя его фирменная оливеровская манера привела к некоторым положительным результатам – например, мама Соседского Мальчишки довольно быстро ретировалась, – у такого подхода были и свои… недостатки. Наверное, Оливер был прав: нельзя позволять нашему приемному ребенку безнаказанно запихивать других детей в мусорные баки. Но я все равно не мог не задаваться вопросом, нет ли какой-нибудь золотой середины между «не обращать внимания» и «немедленно написать официальное письмо с извинениями».

В любом случае, теперь нам вроде как отступать было некуда. И раз уж Оливер сказал, что мы будем внизу, это вернуло нас за кухонный стол, где мы разговаривали вполголоса, стараясь не признаваться в том, что ни один из нас не знает, что делать. То, что у Оливера получалось гораздо лучше, чем у меня, то есть паршиво, – это еще мягко сказано.

– Знаешь, – начал я, прекрасно понимая, что сейчас не лучшее время и это ничем не поможет, но чувствуя острую потребность высказаться, которая незаметно зрела во мне весь вечер, – Соседский Мальчишка на самом деле тот еще кусок дерьма.

По его резкому вдоху я почувствовал, что Оливеру не нравится направление, в котором я двигаюсь, но он изо всех сил старался подыграть мне.

– Допустим, мы на мгновение признаем, что Колин действительно крайне неприятный ребенок, – сказал он на своем лучшем юридическом жаргоне. – Означает ли это, что Джасмин была права, засунув его в мусорный бак?

– Ладно. – Я поднял один палец. – Я знаю, что правильный ответ здесь: «Нет, не означает», но мне правда кажется, что ты просто не понимаешь, каким абсолютным куском дерьма может быть этот мальчишка.

– Возможно, – признал Оливер. – Но это скорее суть проблемы. В реальности не существует такого уровня дерьмовости, который делал бы приемлемым засовывание ребенка в мусорный бак.

Стрессовое, неуместное легкомыслие Люка завладело моим телом на несколько секунд.

– Ну, зато это устанавливает чертовски четкие границы.

– Если бы это сделал взрослый, – глаза Оливера были суровыми, но в то же время теплыми, – это было бы явным жестоким обращением с ребенком.

В этом и заключалась проблема родительства: все постоянно становилось таким серьезным. Трудно быть неуместно легкомысленным, когда на кону стоит явное жестокое обращение с детьми.

– Ладно, да. Это было неправильно. Мы все согласны, что это было неправильно. Хотя и чертовски смешно. – Но я уверен, что Джас тоже знает, что это было неправильно.

– Возможно. Или она может думать, что подобное поведение приемлемо, если кто-то является… – Я мог заметить признаки того, что Оливер использует мои же слова против меня, за милю. – …достаточным куском дерьма. Если она знает, что это неправильно, наша задача – помочь ей действовать в соответствии с этим знанием. Если не знает, наша задача – научить ее. В любом случае, она должна понимать, что мы не будем закрывать глаза на ее выходки.

– И ты думаешь, что если посадить ее под домашний арест, отобрать телефон и заставить писать письмо с извинениями – и все это одновременно – это поможет?

Я очень надеялся, что мне удалось убрать из голоса тон «что-ты-такое-несешь», но надежда – это не то же самое, что ожидание.

– Ты бы предпочел, чтобы мы всю оставшуюся жизнь жили по соседству с людьми, затаившими на нас глубокую обиду?

Честно говоря, я думал, что этот поезд уже ушел.

– Ты же понимаешь, что мама Соседского Мальчишки…

– Жаклин, – напомнил мне Оливер.

– Ты же понимаешь, что она назвала Джас «малолетней хабалкой»?

В глазах Оливера я видел борьбу между его желанием сохранить позитивные отношения с семьей Соседского Мальчишки и его потребностью осудить классовые предрассудки.

– Это было неправильно с ее стороны, но я полагаю, что она была очень зла.

– Да что вообще значит «хабалка»? – спросил я.

– Вздорная или властная женщина.

Я старался не мыслить категориями баллов и не воспринимать нашу семью и соседей как соревнующиеся команды. Но я начислил балл нашей команде.

– Значит, она еще проявила и сексизм.

– Использовала гендерно-окрашенную терминологию, безусловно. Но, как я уже сказал, она, вероятно, была зла. Ее сына только что засунули в мусорный бак.

К черту все. Я устал быть беспристрастным. Я полностью болел за команду О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

– С ее слов, – парировал я супер-красноречиво. – Ты даже не дал Джас рассказать нам ее версию.

– Она этого не отрицала.

Я откинулся на спинку кухонного стула.

– О, отличная адвокатская работа. Ты так в суде говоришь? «Мой клиент не стал отрицать этого с первого раза, так что вам следует запереть его, Ваша честь».

На удивление более спокойно, чем я, возможно, заслуживал в тот момент, Оливер изогнул бровь.

– Думаю, я бы построил защиту несколько иначе. Но в целом, если бы кто-то из моих клиентов на любой заданный мной вопрос отвечал словами: «Он сам напросился», я бы пересмотрел свои ожидания относительно выигрыша этого дела в сторону понижения. Причем стремительно.

– Хорошо, но, типа, ты же понимаешь, что вел себя с Джас очень жестко, да?

Судя по тому, как Оливер посмотрел на меня, он, собственно, не понимал, что вел себя очень жестко.

– Это была сложная ситуация, с которой я справился так хорошо, как только мог.

И это, наконец, привело нас к сути проблемы.

– Ладно, – попытался я, решив хоть раз проявить твердость вместо того, чтобы весь разговор мяться, одновременно соглашаясь и возражая. – Но разве это должен был решать только ты? Разве это не должно было быть нашим общим решением?

Оливер кивнул, но кивок был какой-то не такой.

– Должно было. Но ты, по всей видимости, решил меня не поддерживать.

Воу-воу-воу-воу-воу. Я вообще не это имел в виду.

– Как я мог тебя поддержать, если понятия не имел, что ты собираешься делать?

Судя по выражению его лица, Оливер искренне не понимал, в чем вообще проблема.

– Это было очевидно. Джасмин поступила неправильно, поэтому нам нужно было…

– Клянусь, если ты сейчас скажешь «установить границы», я швырну в тебя бананом.

Губы Оливера сжались на долю миллиметра.

– Нам нужно воспитывать ее. Нам нужно делать это с состраданием, что мы и сделали…

– Мы?

– Да.