Виновница судьбы - Анастасия Чехова
Я тихо выдохнула ему в губы и почувствовала, как он едва заметно приблизился сильнее.
Ветер трепал мои волосы, солёный воздух оседал на губах, а океан шумел где-то совсем рядом. И в этом поцелуе не было ничего разрушительного. Ничего, после чего надо собирать себя по частям.
Только тёплое, зрелое желание.
Когда мы отстранились, я ещё несколько секунд не открывала глаза. Лобом упиралась ему в подбородок, пытаясь выровнять дыхание.
— Ну вот, — тихо произнес Александр, и я услышала в его голосе улыбку. — Теперь ты точно не сможешь сказать, что это просто очень качественный кофе и хорошие разговоры.
Я рассмеялась, уткнувшись лбом ему в грудь. Сквозь ткань футболки чувствовалось, как быстро бьётся его сердце.
— Могу, — ответила я. — Но это будет уже очень наглое враньё.
Он поцеловал меня в висок.
И от этого маленького поцелуя мне стало даже теплее, чем от того первого.
На фоне этого Дэвид вёл себя всё страннее. После того разговора про Эмили он будто на время стих. Не писал мне по ночам, не звонил без повода, отвечал сухо и только по дочери. Но именно это затишье и было подозрительным.
Я знала его слишком хорошо.
Дэвид никогда не отпускал просто так. Если замолкал — значит, думал. Если не давил напрямую — значит, искал другой путь.
И путь этот нашёлся быстрее, чем мне бы хотелось.
Однажды вечером, когда я забирала Эмили после кружка рисования, дочь была тихая. Не капризная, не злая — просто какая-то настороженная. Мы уже сидели в машине, и я пристёгивала ремень, когда она спросила:
— Мам, а если у тебя появится новый муж, ты поменяешь фамилию?
Я замерла.
Пальцы на секунду остановились на пряжке ремня.
— С чего ты спросила? — постаралась, чтобы голос звучал ровно.
Эмили смотрела в окно.
— Просто папа сказал, что иногда женщины, когда влюбляются, забывают, кем были раньше. И даже детей начинают по-другому воспитывать.
Вот тогда я почувствовала, как внутри меня медленно поднимается ледяная злость. Очень ясной, очень холодной волной.
Я не ответила сразу. Завела машину, выехала с парковки, только потом посмотрела на дочь.
— Эмили, — произнесла мягко, — а ты как сама думаешь? Я бы могла тебя забыть?
Она быстро повернулась ко мне.
— Нет, — сказала уверенно. — Но мне не нравится, когда он так говорит.
— И правильно, что не нравится, — кивнула я. — Потому что это неправда.
Она чуть расслабилась, но я уже знала: с Дэвидом будет новый разговор.
И на этот раз он будет ещё жёстче.
Потому что теперь это было не про меня и не про старые чувства.
Это было про то, что он начал бояться не просто потерять меня окончательно, а увидеть рядом со мной мужчину, рядом с которым я не ломаюсь.
И это, кажется, сводило его с ума.
На следующий день я проснулась с ощущением внутренней собранности — не жёсткой, натянутой, а тихой, как если бы внутри наконец выстроился правильный каркас. За окном Сан-Франциско дышал мягким июльским утром: туман ещё не до конца сошёл с крыш, воздух был прохладным, с солоноватым привкусом залива, а свет ложился на стены спальни бледным молочным оттенком.
Эмили уже сопела рядом, раскинув руки поверх одеяла. Во сне её лицо снова стало совсем детским, без вчерашней тревоги, без той взрослой боли, которая так неестественно смотрелась в её глазах. Я осторожно провела пальцами по её виску, убирая кудряшку, и на миг задержала ладонь на щеке.
«Я не дам тебе нести то, что должны нести мы», — подумала я, чувствуя, как внутри поднимается ровная, очень ясная решимость.
К полудню я отвезла Эмили на занятие и написала Стелле, что хочу её видеть. Не по телефону. Не сообщением. Лично. Она, конечно, сразу почуяла важность моего тона и ответила почти мгновенно: «Через сорок минут в нашем месте. И если ты не придёшь, я приеду сама.»
Я усмехнулась, убрала телефон в сумку и поехала в кафе.
Внутри пахло свежим кофе и поджаренным тестом. Солнечный свет ложился на деревянные столы золотистыми полосами, а за окном текла обычная городская жизнь — люди спешили, кто-то смеялся, кто-то тянул за собой собаку на поводке, и всё это казалось удивительно обычным на фоне того, как заметно поменялась моя собственная жизнь.
Стелла уже ждала меня у окна. На ней было свободное светлое платье, волосы были собраны в небрежный хвост, а лицо — какое-то особенно мягкое во время беременности. Она подняла на меня взгляд, и в ту же секунду губы тронула лукавая улыбка.
— Ну, — протянула она, когда я села напротив. — У тебя лицо женщины, которая либо убила бывшего, либо влюбилась окончательно. Я очень надеюсь на второй вариант.
Я не удержалась и тихо рассмеялась. Официантка поставила передо мной холодную воду с лимоном, на стекле выступил мелкий конденсат. Я провела пальцами по бокалу, чувствуя, как внутри поднимается то самое волнение — уже не тревожное, а чуть смущённое.
— Всё уже серьёзно, — сказала я наконец.
Стелла замерла. Буквально на секунду. А потом её глаза расширились так, будто я только что сообщила ей нечто эпохальное.
— С этим мужчиной? — прошептала она, наклоняясь вперёд.
— Да.
Она откинулась на спинку кресла и прижала ладонь к груди.
— О боже, — выдохнула подруга с таким искренним восторгом, что я снова улыбнулась. — Ты сейчас серьёзно это сказала. Не «мне интересно», не «он хороший», не «посмотрим». А именно серьёзно.
— Именно так, — кивнула я, чувствуя, как во рту появляется вкус собственного волнения. — И знаешь, что самое странное? Там нет этой безумной ломки, к которой я привыкла. Нет качелей, нет страха, что меня сейчас то притянет, то ударит. С ним... спокойно. Но не скучно. Очень не скучно.
Стелла смотрела на меня почти растроганно.
— Ты светишься, Лэйн. Я это ещё в прошлый раз заметила, но думала, что рано давить. А сейчас вижу — всё, ты уже там.
Я отвела взгляд в окно. Солнце бликовало на капоте припаркованной машины, и этот свет почему-то казался таким точным отражением моего состояния — тёплым, ясным, без надрыва.
— Я не “там” в смысле потери головы, — сказала я тише. — И, наверное, именно это делает всё