Веселые и яркие - Али Розен

— Я тебя понимаю, — киваю. — Я тоже хотела.

Он смотрит вперёд, но потом ненадолго поворачивает ко мне взгляд. Я всё ещё не привыкла к тому, как он двигается — так мягко, так уверенно, несмотря на свой рост. Он намного нежнее, чем можно было бы подумать. Но, наверное, именно таким он бывает только рядом со мной.

Когда мы сворачиваем с Набережной и подходим к краю парка, я спрашиваю:

— Ты хочешь рассказать мне о ней?

— О том, что случилось?

— Нет. — Я качаю головой. — О ней.

Он выдыхает — и в этом вздохе столько всего. Облегчение, что я спросила именно об этом. Тоска по тому, чего уже не вернуть.

Я жду, не торопя его.

— Я знал её всю жизнь, — говорит он, наконец. И я с облегчением вижу, как на его лице появляется маленькая улыбка. — Мы ходили в один детсад, жили в одном квартале.

— Значит, она тоже была соседкой?

— Была, — его улыбка чуть шире. — И даже ребёнком она была бесстрашной. Гораздо смелее меня. Когда ей было семь, я видел, как она залезла на самый верх дерева. Это было лучшее, что я когда-либо видел. А потом, когда мы были подростками и она научилась выпрыгивать из окна моей комнаты на втором этаже, я понял, что эта отчаянность у неё в крови. Я никогда таким не был — я тише, осторожнее. Думаю, я бы вообще не пошёл в футбол, если бы не она.

— Когда вы начали встречаться?

— Она поцеловала меня, когда нам было тринадцать. И с тех пор я её никогда не отпускал. — Он снова тяжело выдыхает. — Пока четыре года назад она не умерла.

— Поэтому ты перестал приезжать на Рождество?

— Один год у меня была игра, хотя я мог приехать на следующий день. Но это был повод не сталкиваться с Рождеством. Она повсюду в доме моих родителей, но под праздники это вообще невыносимо. Каждая игрушка, каждое блюдо, каждая традиция. Три последних года я просто не мог это выдержать. Но в этом году… после травмы колена и перерыва в работе… Я много разговаривал об этом с моим терапевтом, Норой. Она помогла мне понять, что я больше не могу избегать. Пора перестать избегать. Я знаю, что должен жить.

— И ты живёшь, — говорю я, пытаясь передать, как сильно я им восхищаюсь. — Просто делаешь это своим темпом. И это нормально — свой собственный осторожный вариант смелости.

Он поворачивается и обнимает меня. Но это больше, чем просто объятие. Он накрывает меня собой полностью. Держит так, будто ему жаль, что придётся отпустить. Я поднимаю голову, и он уже смотрит на меня. Так же, как всегда — внимательно, мягко, с той заботой, от которой меня будто расплавляет.

Он отпускает меня ровно настолько, чтобы заправить прядь волос за моё ухо — тем самым жестом, о котором я думала всю неделю. Только теперь я прижата к нему всем телом.

Меня словно приподнимает, я встаю на носки — меня тянет к нему всей собой.

Я бы отдала всё, лишь бы он снова поверил, что заслуживает жить.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти. Я замираю, сжимая его рубашку. Он слишком высокий — ему придётся наклониться. И в этом ожидании есть что-то головокружительное. Я не контролирую, решает он. Хочет ли он поцеловать меня.

Я чувствую, как он медленно склоняется ко мне… медленно… намеренно…

И вдруг всё это медленное превращается в резкую остановку. Он делает шаг назад.

— Я не могу, — шепчет он.

Воздух возвращается в мои лёгкие, но я молчу. Теперь, после всего, что я узнала, вся его сдержанность за эту неделю понятна. И я понимаю, почему он думает, что не может — даже если мне хочется, чтобы он нашёл в себе ещё немного смелости и шагнул обратно.

Но я не хочу давить. Не хочу усложнять ему жизнь. Всё то же желание, что было у меня с первой минуты — быть для него буфером от всего тяжёлого — никуда не делось.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он нервно проводит рукой по волосам, но не отводит взгляд. И, не отпуская меня, ведёт обратно к дому. Наши шаги и ветер снова становятся единственным звуком.

Перед самыми ступеньками он останавливается и смотрит на меня:

— То, что я играл рядом с тобой… это было таким облегчением. Но это не совсем я. Я никогда не научился быть полноценным человеком, понимаешь? Я рос рядом с ней — я был как половинка целого. И теперь я неполноценен. Ты мне слишком нравишься, чтобы... Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто сказал достаточно. И хотя я с этим не согласна, я понимаю. Он пытается защитить меня. Точно так же, как я только что думала защитить его.

— Тебе не обязательно заходить, — говорю я. Но он сразу качает головой.

— Нет, пожалуйста, дай мне сегодня ещё побыть тем парнем. Я не выдержу мысли, что пропущу последнюю ночь Хануки.

— Даже если мой папа доделал латкес?

Он фыркает от смеха, и я так рада увидеть его настоящую улыбку вновь. Может, он и не верит, что это настоящий он — но я никогда не видела человека более цельного.

— Ни за что не пропущу, — говорит он и берёт меня за руку, ведя внутрь.

Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри — и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь — сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

— Ты, должно быть, Мириам, — говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает